Карта сайта

Когда грянула сперва февральская, а затем октябрьская ...

Когда грянула сперва февральская, а затем октябрьская революция, дядя забеспокоился за сохранность своих коллекций. Отец предложил ему поставить свое собрание на учет Комитета по охране памятников искусства и старины и получить охранную грамоту. Почему-то дяде это не улыбалось, и он предпочитал раздавать свои вещи на хранение самым невероятным людям, которым он почему-то доверял. Был у него тогда в услужении приходящий человек, живший поблизости,— рабочий Большого театра, с которым, кстати, впоследствии я очень сдружился. На обязанности этого человека было являться к дяде ежедневно и чистить мелом дверные ручки — дядя терпеть не мог, когда ручки не блестели; ему-то он и доверил объемистый чемодан, набитый золотыми табакерками. Соблазн был велик, и когда через несколько времени дядя потребовал свой чемодан обратно, оказалось, что он пропал. Дядя заволновался и вызвал на консультацию Вл. Конст. Трутовского. Тот выслушал рассказ дяди, попросил позвать к себе этого человека и совершенно просто сказал ему:

От фр. escapade — экстравагантная выходка.

— Вот что, дела я поднимать не стану, но чтобы через час (он посмотрел на часы) чемодан был здесь. Иди!

Не прошло и получаса, как чемодан был чудесно найден.

После смерти дяди к нам в руки попала его записная книжка. Аккуратно на отдельных страницах были сделаны списки вещей, которые хорошо знал и мой отец, и Трутовский, и я, внизу каждой такой страницы имелся шифр, кому отдана вещь. Таких страниц было штук десять. После его кончины, за исключением Трутовского, никто не сдал полученных от дяди на хранение вещей.

В 1922 году, весной, в самый разгар разрухи, дядя заболел воспалением легких и умер. Умирал он мучительно, в холодной квартире, одиноким старым холостяком. Бывала у него тогда его сестра, моя тетка, да я — остальных он принимал неохотно. Умер он, будучи в полном одиночестве, мы в этот момент отсутствовали. После его смерти отец немедленно заявил об оставшихся после него коллекциях Музейному отделу. На квартиру к дяде приехала особая комиссия во главе с И. Э. Грабарем, взглянула на собрания дяди и ахнула. Немедленно была создана особая приемочная группа, которая занялась подробной описью собрания. Нам было разрешено взять только личные вещи. При этой приемке-сдаче присутствовал я. Сдавал я вещи молодому искусствоведу, который в конце дня навешивал на двери печать.

Однажды он мне сказал:

— Я должен уйти; если вам что-либо понадобится в этой комнате, то войдите в нее, я вам оставлю ключ на всякий случай и слепок с печати на картоне, который просто привяжете к задвижке.— Он передал мне слепок и ушел. Я заподозрил провокацию и в комнату не вошел.

Несколько лет спустя жизнь случайно близко свела меня с этим искусствоведом. Однажды он сказал мне:

— Теперь я знаю, что вы неглупый человек, а признаюсь, раньше я думал, что вы просто дурак. Кажется, в свое время, в квартире Сергея Александровича я Вам достаточно толсто намекнул, чтобы вы вошли и взяли хоть что-нибудь после вашего дяди, но вы этим не воспользовались. Ах вы!

Действительно, после дяди у меня осталось лишь два его портрета работы Головина и Браза да испанский бубен с нарисованным на нем Бакстом тореадором. В свое время дядя, зная мое увлечение балетом, передал мне этот бубен с бумажкой, писанной его рукой: «Удостоверение. Сим удостоверяю, что испанский бубен с живописью на нем Бакста приобретен мною у Марии Мариусовны Петипа».

В раннем периоде моей жизни как будто никто так ярко не остался в моей памяти, как перечисленные лица. Все они в той или иной степени повлияли на формирование моего миросозерцания. Одни как непосредственные служители искусства, другие как поклонники и исследователи этого искусства. Отец не случайно остановил свой выбор именно на них — несмотря на свое различное общественное положение и несхожесть профессий, все эти люди объединялись единой пламенной любовью к искусству и большой врожденной или благоприобретенной культурой. Благодарная память о них неизгладима в моем сердце — они дали мне возможность почувствовать многое, что объяснить и чему научить невозможно.