Карта сайта

После произведенной фотосъемки вел. князь ...

После произведенной фотосъемки вел. князь открыл заседание. Его речь носила официальный характер и выражала глубокую убежденность в будущем процветании музея. Затем А. А. Яблочкина зачитала письмо Федотовой, в котором престарелая артистка посылала свое приветствие новому государственному учреждению. После этого выступил Φ. Е. Корш. В своей речи он говорил о том, что он такой же коренной москвич, как Иван Великий, царь-колокол и царь-пушка, почти столь же древний и что он, как патриот своего города и преданный член Академии, с особой радостью присутствует на зарождении в Москве академического учреждения, которое отныне будет объединять две столицы. Выступивший вслед за ним Южин выразил глубокое удовлетворение тем, что наконец государство признало труд русского актера столь же полезным, как и труды ученого, писателя, художника, и приняло Театральный музей под свое покровительство. От имени города Москвы А. Д. Алферов принес благодарность отцу за то, что по его желанию музей навсегда останется в Москве. Из остальных выступлений запомнилась речь В. И. Немировича-Данченко, указавшего, что русский народ издавна извлекает из недр души таланты, оживляя духовную жизнь родины. В этом велика была роль русского театра, который делал историю, но не думал об истории. Переход музея в собственность государства знаменует собой признание роли театра в создании русской национальной культуры. В заключение говорил М. А. Стахович, и, ссылаясь на право и обязанности членов попечительного совета пополнять музей, просил принять от него в дар неопубликованное письмо Мочалова к С. Т. Аксакову. Он тут же зачитал письмо и передал его отцу.

После окончания всех выступлений наступила очередь отца отвечать на речи присутствовавших. Он необычайно волновался. Лист с написанной речью дрожал в его руке. Он побледнел и говорил не своим голосом. Когда он дошел до слов «когда во мне утвердилось убеждение, что собрание мое достигло тех пределов, при которых располагать его материалами единолично я уже не считал себя вправе, я задумался над вопросом — не обязан ли я, сын великого русского народа, предоставить это собрание на пользу этого народа»,— он вдруг потерял самообладание и голос его задрожал. В эту минуту он почувствовал, как кто-то схватил и крепко сжал его руку под столом. Он не сразу сообразил, что это был вел. князь, но это рукопожатие помогло ему овладеть собой и дочитать свою речь.

После окончания заседания все прошли вниз и начался осмотр музея. А я быстренько собрал бумажки, лежавшие перед каждым, с их заметками и храню их до сих пор.

Объяснения давали мой отец, В. К. Трутовский, Н. А. Попов, а потом и я. Вначале я стал показывать музей небольшой группе, в которую входил К. С. Станиславский. Он рассеянно слушал объяснения, поверхностно скользил взглядом по экспонатам и незаметно, но упорно отставал от остальных. Продолжая давать объяснения, я не терял из виду Станиславского. Как только ему удавалось остаться одному, он с величайшим вниманием начинал рассматривать содержимое витрин и выставленные рисунки и портреты. Тут я понял, что он принадлежит к числу тех посетителей музеев, которые изучают их материалы под своим углом зрения и что ему объяснения только мешают.

Вскоре к моей группе подошел кто-то другой из показывавших, а я перешел дальше. В одну из таких смен объясняющих, которые были заранее предусмотрены, я заметил вел. князя с отцом, дававшим ему объяснения. Вел. князь поманил меня рукой и, обратись к отцу, сказал:

— Алексей Александрович, будет вам за мной ухаживать! Пойдите, займитесь с другими гостями, а мне будет показывать музей ваш сын, благо вы мне говорили, что он это часто делает.

Пришлось мне вести дальше Константина Константиновича. Он все время перебивал меня вопросами, иногда отклоняясь в сторону и спрашивая о самых общеизвестных, с моей точки зрения, вещах, например, кто был Щепкин или какие оперы написал Чайковский. Лишь впоследствии я сообразил, что это был своеобразный и тонко проведенный экзамен будущему почетному попечителю музея.

Вот мы остановились перед витриной А. П. Ленского. Я показал рисунки, гримировальные принадлежности, роли, портреты. Вел. князь обратил внимание на зарисовку артиста в роли Прокофьева в «Цепях» Немировича-Данченко. Монокль, шикарно сидящий фрак, тщательно расчесанные усы и холеная бородка.

— У тебя есть фрак? — неожиданно спросил меня Константин Константинович.

Я ответил, что нет.

— А хотелось бы тебе надеть фрак? — задал он новый вопрос.

Я несколько оторопел, но откровенно признался, что никогда об этом не думал и не представляю себя во фраке.

— И правильно делаешь,— заметил вел. князь,— все в свое время, когда-нибудь наденешь. А интересно бы взглянуть на тебя во фраке!

Я тогда не придал значения этому разговору и вспомнил о нем позднее в совершенно неожиданных обстоятельствах.

После осмотра музея все собрались у отца в нижнем кабинете, пить чай. Заблаговременно разведав, что вел. князь любит пить чай с ромом, отец раздобыл где-то очень старого рома в какой-то необыкновенной бутылке. Перед чаем всех попросили расписаться в альбомах — в официальном Литературно-театрального музея и в нашем, домашнем. Вел. князь начал первым и своим размашистым почерком написал «Константин», затем взял наш альбом, немного подумал и расписался «К. Р.», сказав:

— В этом альбоме другая подпись неуместна!

После этого стали писать другие и приступили к чаепитию. Разговоры вращались вокруг музея и новых театральных постановок. Вел. князь не спешил и держался так просто, что вскоре всякий этикет был забыт. Беседа оживилась, приняв непринужденный, свободный характер. Люди спорили, перебивали друг друга, шутили. В одну из случайных пауз вел. князь взглянул на меня и сказал:

— Ну что ж, скоро тебе служить,— ведь теперь единственным сыновьям льгот не полагается. Тогда уж прямо в наш полк, в Измайловский. Я хотя официально в нем не числюсь, но до сих пор считаю его своим.

Затем, обратись к отцу с матерью, добавил:

— В Измайловском полку, пожалуй, в единственном, офицеры имеют какие-то духовные потребности — интересуются искусством, театром, сами пишут, рисуют, лепят, и нет этих безобразных кутежей, карт и пустого чванства, которое, к сожалению, наблюдается в других полках. Когда придет время, вспомните обо мне.