Карта сайта

Возле маленького прудика, замеченного нами ...

Возле маленького прудика, замеченного нами при въезде в усадьбу, стоял местный батюшка с наметкой в руках. Он был одет в суровую рясу из домотканого холста, в соломенную шляпу, также домашней работы, и в лапти с онучами. Получив разрешение, он погрузил наметку в воду, один раз провел ею ко дну и извлек из воды не менее полудюжины крупных карасей в фунт и более весом, не считая мелочи. Выбросив обратно мелочь, он забрал в кошелку крупную рыбу и отправился домой. Рыбная ловля была закончена в несколько минут.

Возвратившись обратно, я застал уже конец чаепития. С разрешения хозяина старушка присела на стул у края стола и также пила чай, остальные женщины исчезли. Владимир Васильевич был, видимо, раздосадован — с приобретением чего-либо дело не клеилось. Старик хозяин с непривычки устал, обмяк и клевал носом. Разговор почти замер. Мой приход оживил общество. Посыпались расспросы. Осведомившись, не хотим ли мы еще чаю, и получив отрицательный ответ, Криштофович предложил пойти отдохнуть до ужина. Было уже около семи часов вечера.

— Нам, пожалуй, уж на боковую пора, а То ведь мы с утра на ногах да и ночь спали из пятого в десятое — так что, если позволите, разрешите нам где-нибудь прилечь! — попросил Владимир Васильевич. Одновременно он прошептал мне, пользуясь глухотою Кришто-фовича: — Ну их с их ужином еще накормят какой-нибудь гадостью, живот только будет болеть.

Хозяин стал нас уговаривать, а мы решительно отказываться. После довольно длительного препирательства мы настояли на своем, и Криштофович, отдав распоряжение старушке проследить, чтобы наша опочивальня была приготовлена и убрана как следует, откланялся.

Старушка отвела нас на балкон подышать посвежевшим после грозы воздухом, а сама пошла хлопотать о нашем ночлеге. Мы молча сидели на древнем балкончике и смотрели на солнечный закат. Спустя некоторое время наша покровительница вновь появилась перед нами, объявила, что постели постланы, и застыла в ка-кой-то нерешительности. Владимир Васильевич заметил ее смущение и спросил:

— Чего, матушка, сказать-то еще хотите?

— Да вот,— конфузясь, ответила она, — слышала я, как вы с Иосиф Евментьевичем-то о старине говорили... Может, что мое вам пригодится?

— А какие вещи-то? — оживляясь, заинтересовался мой спутник.

- Да извольте сами поглядеть, я в зале на столике приготовила!

Мы прошли в залу. На ломберном столе был аккуратно расставлен предлагаемый товар: прекрасный старинный бисерный подстаканник, бисерная трость и такой же кошелек. Затем фарфоровая тарелка с редким клеймом «фабрика купца Фомина», вазочка Киевского Межегорского фаянсового завода и старинный маленький зонтичек — поросль с костяной ручкой. Надо всем этим высился ампирный подчасник светлой бронзы с хрусталем. Владимир Васильевич с удовлетворением осмотрел вещи и проговорил:

Что ж! вещи хоть и не ахти, а нам подходят! Какая им цена-то будет?

Старушка замялась, законфузилась и, видимо решившись, неуверенно заявила:

— Да все думаю, за все эти вещи-то рублик-то дадите?

Неожиданно более чем низкая цена застала Владимира Васильевича в полный расплох, несколько секунд он даже не мог найтись, что сказать, но затем, сколь он ни любил покупать дешево, а все же счел своим долгом не согласиться:

— Зачем рублик? Эти вещи дороже стоят — я вам за них пятерочку дам, для чего мне вас обижать?

Старушка закраснелась от удовольствия, а когда Владимир Васильевич, желая особенно отметить ее бескорыстие, полез вместо бумажника в кошелек и достал оттуда сверкающий золотой, который положил рядом с вещами, то она расплылась в широкую улыбку и закивала головой.

— Вот спасибо, люди хорошие попались — не обманывают,— восторженно пролепетала она и поспешила завязать в узелок платка свою выручку.

Затем она повела нас в нашу спальню. Комната, расположенная где-то совсем на другом конце дома, была обставлена очень просто. Как и полагалось, главное внимание в ней было обращено на две фундаментальные кровати красного дерева, представлявшие собой сложные сооружения, приземистые и широкие, они как бы оседали под тяжестью огромных пуховиков и невероятно упитанных подушек, увенчанных выводком маленьких думок. Несмотря на летнее время, на каждой постели лежало по стеганому ватному одеялу.

Осведомившись, когда нас будить, старушка пожелала нам спокойной ночи и ушла. Хотя на дворе еще не стемнело, мы быстро разделись и форменным образом нырнули в пуховики. После всех треволнений минувших суток меня сразу стало клонить ко сну, и, уже засыпая, я прислушивался к философствованию Владимир Васильевича, которого, видимо, мучила совесть:

— Конечно, старушку мы объегорили,— рассуждал он,— каждая ее вещь побольше пятерки стоит, да ничего не поделаешь — дело торговое, здесь найдешь — там потеряешь,— на этом все и основано. Ну, выручу я на всей этой ее музыке рублей сто пятьдесят — двести, а на другом чем и налечу рубликов на сто. Главное, и мы и она'довольны, а об остальном и думать нечего...

Проснулись мы от стука в дверь, часов в шесть утра. На улице сиял погожий летний день. Не успели мы одеться, как в нашей комнате появилась вчерашняя старушка с огромным подносом в руках. В дорогу нам был предложен незатейливый деревенский завтрак — горячий чай, студеные сливки, теплое топленое молоко из печи, только что испеченные пирожки и ватрушки, а также традиционный посошок — старинный цветной графинчик с какой-то домашней настойкой. Быстро заправившись, мы скорее поспешили в путь, так как до вечера хотели попасть в Поречье. Старушка и часть дворни усаживали нас в экипаж, причем в последнюю минуту появился какой-то кулечек с закуской «на дорожку», от которого мы еле отбоярились. Под дружный лай вчерашних псов мы снова тронулись в путь из этого забытого временем и людьми медвежьего уголка.