Карта сайта

Хозяин предложил нам встать и следовать за ...

Хозяин предложил нам встать и следовать за ним. Мы миновали смежную гостиную и попали в спальню. Вся она была обставлена карельской березой, побуревшей от времени и протирки деревянным маслом. Постель хозяина, широкая и громоздкая, осенялась ситцевым балдахином. Криштофович подвел нас к плательному шкафу, раскрыл его и мимоходом показал нам свою гордость — заработанный им на поле чести мундир. Серовато-голубого выцветшего сукна, он был весь расшит частыми узкими серебряными бранденбу-рами и завершался непомерно высоким воротом. Алорозовые чикчиры были также обильно украшены галунами и шнурами. Одним словом сказать, это был один из тех костюмов, которые нам приходилось видеть лишь на театре в «Евгении Онегине».

— Избаловался,— сказал Криштофович,— ленюсь мундир-то надевать, норовлю все, чтобы мне попросторнее да поудобнее было. Выправку теряю!

За спальней был кабинет, а оттуда мы попали в другой конец дома, в небольшую угловую комнату, сплошь уставленную красного дерева библиотечными шкафами. Сотни книг в переплетах из свиной кожи и разноцветного марокена в образцовом порядке стояли на своих полках за стеклами.

1 Чикчиры — узкие кавалерийские брюки.

 

— Это библиотека,— пояснил хозяин,— моих книг-то тут не много, все больше дедовы да батюшкины!

Открыв один из шкафов и порывшись в нем, хозяин извлек оттуда небольшой фолиант, переплетенный в пожелтевший от времени пергамент. Он положил книгу на стол и предложил нам с нею познакомиться. Это, по-видимому, было редчайшее французское издание XVI века, с описанием Варфоломейской ночи. На каждой развернутой странице, гравюрой на дереве, был изображен какой-либо момент кровавого события и пояснен соответствующей подробной надписью. Все широкие ноля каждой страницы были испорчены какими-то русскими чернильными записями, обесценивающими книгу.

— Вот, изволите ли видеть, — с гордостью объяснил Криштофович,— это уж мой труд. Самолично все перевел со старофранцузского и здесь же подписал.

Мы переглянулись с Владимиром Васильевичем — сколь молод я ни был, а уже понимал, что «труд» Криштофовича вконец изгадил инкунабл 1.

— Да-а... Книжица редкая! — продолжал хозяин.— Вот как ее ценить? Ведь она десятки тысяч стоит!..

Владимир Васильевич так и присел от названной цифры. Быстро овладев собой и сразу поняв, что всякий торг исключается, он безнадежно заметил:

— А может, и больше! Это, знаете, вещь, которую может купить только государственное учреждение, а не мы, смертные, частные лица.

От этого замечания хозяин не только не расстроился, но даже как будто бы получил какое-то удовлетворение.

1 Инкунабл — название первых книг, напечатанных в Западной Европе наборными буквами в эпоху начала книгопечатания до 1501 года.

 

— Может, из этого что-либо продадите? — спросил Владимир Васильевич, указывая на первые издания сочинений Державина, Фонвизина, Карамзина и Батюшкова.

— Нет,— ответил хозяин,— надо же что-нибудь читать-то зимою — это все мое повседневное чтение.

Во время последовавшей паузы появилась принимавшая нас старушка и доложила, что чай подан. Мы проследовали в столовую. Эта комната показалась мне довольно мрачной, тем более что окнами она выходила на восток, а время было вечернее.

Посередине стоял большой стол-сороконожка, у стены высился буфет красного дерева со множеством разнокалиберной старинной посуды, со следами увечья, а в простенках между окон полукруглые столы для закусок. На центральной стене висел большой портрет какого-то генерала в золотой раме.

Мы сели за стол, на котором кипел самовар красной меди и была расставлена старинная посуда, сплошь сборная и испорченная. За стул Криштофовича стала старушка, а за нашими стульями женщина, что сушила наше мокрое платье, и еще какая-то, не то кухарка, не то горничная. Эти последние были одеты в самые затрапезные платья, грязные и обдерганные. Старушка наливала чай и передавала его женщинам, которые в свою очередь подносили его нам. Чай Криштофовичу она поднесла сама. Женщины же обносили нас сливками, вареньем и сахаром.

Увидев, что я с любопытством рассматриваю портрет, хозяин потянул в направлении его пальцем и объяснил:

— Это — отец мой, генерал Евментий Криштофович, герой 12 года — Париж брал!

Памятуя, что мой отец возглавляет выставочный комитет но устройству юбилейной выставки к столетию 1812 года, я робко заметил, что этот портрет стоило бы отправить в Москву к торжествам.

— Куда уж,— возразил Криштофович,— не верю я этим музеям. Был у меня платок — отец покойник подарил; когда наши войска в Париж входили, то француженки этими платками цветы перевязывали, что нашим офицерам кидали,— так вот, тоже сын мой уговорил меня этот платок послать в музей 12 года. Я его ему отдал и так до сего времени и не знаю, дошел ли мой платок до места. Я чай, крадут много!

По-видимому, спорить было излишне.

Во время нашего чаепития в столовую вошла еще какая-то женщина и сообщила, что с села пришел священник и просит дозволения половить к ужину карасей в пруду. Криштофович милостиво это разрешил. Будучи с малолетства неравнодушен к рыбной ловле, я попросил позволения понаблюдать за этой операцией.