Карта сайта

Если это основание отпадет ...

Если это основание отпадет, то больше уже не будет необходимости в том, чтобы душа относила свои ощущения к чемуто, находящемуся вне нее. И тем не менее она всегда оставалась бы способной к восприятию модификаций, именуемых: страдание, удовольствие, холод, жар. Бог мог бы запечатлеть в ней все эти модификации, не сообразуясь ни с какой случайной причиной или сообразуясь со случайной причиной, которая была бы не телом, а мыслями какого-нибудь духа... (N) Он и его многочисленные последователи придерживались дурного учения, но вели достойный образ жизни.

Нет средства, более пригодного для того, чтобы погасить набожность в сердце человека и заставить его полностью отказаться от культа бога, чем убеждение, что бог не делает никакого добра и никакого зла роду человеческому, что он не карает тех, кто его оскорбляет, и не вознаграждает тех, кто ему служит. Самые набожные христиане, когда они хотят быть искренними, признаются, что прочнейшие узы, связывающие их с богом, заключаются в том, что они видят в боге благодетеля, распределяющего бесконечные вознаграждения среди тех, кто его слушается, но наказывающего навеки тех, кто его оскорбляет. Но вот перед нами человек, который выполнял религиозные обязанности, следуя обычаю своей страны и не руководясь при этом никаким корыстным мотивом, ибо он открыто объявил себя сторонником взгляда, что боги не распределяют ни наказаний, ни вознаграждений... Чтобы полностью опровергнуть тех, кто обвиняет Эпикура в обжорстве, достаточно сослаться на свидетельство его воздержанности, которое дают даже его враги. Посмотрите на Сенеку, который в качестве видного стоика должен был бы нападать на Эпикура во всех случаях, когда очевидность была бы против последнего. Сенека, однако, признает, что в саду Эпикура питались очень плохо... Из признаний Сенеки получается, что гостей Эпикура чуть ли не сажали на хлеб и воду.

Смотрите по этому поводу высказывания многих столь же авторитетных, [как и Сенека], лиц в книге, которую я цитирую339. Что касается любовных удовольствий, то не только максимы и советы Эпикура на этот счет были исключительно мудрыми, но он проповедовал в этой области столь примерное поведение, что Хризипп, его вечный противник, оказался вынужденным объяснить этот необычайный факт холодным темпераментом, в чем он обвинял Эпикура... Я отсылаю читателя к прекрасному сборнику Гассенди340, но не могу обойтись без следующих слов Цицерона: Ас mihi quidem, quod et ipse bonus vir fujt, et multi Epicurei fuerunt, et hodie sunt, et in amicitiis fideles, et in omni vita constantes, et graves, nee voluptate, sed officio consilia moderantes, haec ndetur major vis honestatis, et minor voluptatis. Ita enim vivunt quidam, ut eorum vita refellatur oratio, atque ut caeteri existimantur dicere melius quam facere, sic hi nihi videntur melius facere quam dicere341. Здесь вы видите Эпикура и многих его последователей, осыпанных похвалами за то, что они были хорошими друзьями, честными людьми, степенными лицами, в точности выполнявшими обязанности, налагаемые добродетелью. Их упрекали лишь в том, что они не жили сообразно своим принципам: упрек, не менее верный и в отношении ортодоксов, для которых он в тысячу раз более постыден. Цицерон ставит нас в известность, что в нравах Эпикура нет ничего достойного порицания и что его упрекали лишь в том, что у него не хватило ума привести свое поведение в соответствие со своим учением.

Может быть, вызовет удивление то, что Эпикур, осуществлявший на деле столь прекрасную мораль, приобрел репутацию бесчестного человека, сделавшую на протяжении многих веков ненавистными и его школу, и его память повсюду, где о нем было известно. Я сделаю по этому поводу три небольших замечания. Во-первых, я отмечу, что здесь, как и во многих иных вопросах, следует признать власть рока. Есть люди счастливые и есть несчастные: это лучшее объяснение, какое можно дать различию их судеб. Во-вторых, я утверждаю, что соперничество Эпикура со знаменитым философом, явившимся основателем школы стоиков, должно было вызвать печальные последствия. Стоики публично объявили себя сторонниками суровой морали. Скомпрометировать себя спором с этими людьми было почти так же неприлично, как в наши дни спорить со святошами. В распре стоиков с эпикурейцами была заинтересована религия. Стоики старались вызвать опасения, что молодежь будет развращена [учением Эпикура]. Они встревожили всех почтенных людей, и их наветам поверили.

Народ легко дал себя убедить, что истинное рвение и суровость нравственных правил неотделимы друг от друга. Таким образом, не было более крупных разрушителей доброго имени [Эпикура], чем эти люди. Значит, не следует считать странным, что по мере того как Эпикура чернили и использовали против него ложь под видом благочестия и литературу, извращающую истину, о нем создавалось неблагоприятное впечатление, сохранявшееся долгое время. В-третьих, я утверждаю, что было легко приписать дурной смысл основным положениям этого философа и ужаснуть почтенных людей термином наслаждение, которым Эпикур пользовался. Если бы об этом говорили, лишь прибавляя всякий раз объяснение смысла этого слова, то против эпикуреизма не ополчились бы так. Но все разъяснения этого термина, благоприятные для Эпикура, заботливо устранялись. К тому же нашлось несколько эпикурейцев, злоупотребивших учением Эпикура. Их развратила вовсе не эта школа, но у них хватило хитрости прикрыть свою распущенность столь великим именем... (Р) Он стал гораздо более знаменит после смерти, чем при жизни. Сенека, говоря о многих великих людях, которым их век не воздал по справедливости того, чего они заслуживали, не забывает упомянуть Эпикура...342 Заметьте, что во времена Сенеки не только ученые, но и невежды восхищались Эпикуром. Один отец церкви свидетельствует, что Метродор (76) без ложных иллюзий или тщетных надежд представлял себе, что школа Эпикура, его хорошего друга, в грядущих веках наделает больше шуму, чем в то время, когда жили Эпикур и его ученики. Лактанций заявляет, что эта школа была всегда более процветающей, чем все остальные343. (R) Учение, отвергающее божественное провидение и бессмертие души,лишает человека бесчисленного множества утешений. Плутарх доказывает это столь основательно, что, прочитав его рассуждение об этом, нельзя не удивиться власти, какую имеют над нашим умом первые впечатления, вызываемые известными объектами. Первая идея, представляющаяся тем, кто хочет исследовать состояние иррелигиозности, это идея весьма счастливой свободы, или мира, в котором мы удовлетворяем все свои желания без какого бы то ни было страха и без угрызений совести. Эта идея так глубоко укоренилась в душе и обладает такой силой, что если кто-нибудь говорит нам, что состояние благочестивого человека на самом деле несравнимо в отношении мирских преимуществ с состоянием эпикурейца, то мы отвергаем это как крайне нелепое измышление. Между тем в пользу этого мнимого измышления имеется множество очень сильных доводов, как показал Плутарх. Добросовестность этого автора в данной части его рассуждения кажется мне значительной, так как он хорошо знал, насколько его доводы могли послужить оправданию эпикуреизма.