Карта сайта

Но христианская религия тем не менее ...

Но христианская религия тем не менее расколота на множество частей, разделена на множество мнений и сект, противоположных друг другу дв такой степени, что нет ни одного догмата, ни одной доктрины в этой религии, которые бы не трактовались самыми различными способами, не были предметом спора и в отношении которых не было бы ересей и противоположных сект. Тот факт, что у других религий, ложных, незаконнорожденных, неверных - языческой, еврейской, магометанской, таких раздоров и такого пристрастия мы не находим, принуждает считать христианскую религию еще более странной.

Те же разногласия, которые у них имеются, либо немногочисленны, несерьезны и незначительны, как в иудейской и магометанской религиях, либо, если их и много, как у язычников и среди философов, то они по крайней мере не. вызывают очень больших и бурных событий и смут в обществе. Эти разногласия в ложных религиях ничтожны по сравнению с великими гибельными расколами, которые начинаются с момента возникновения христианства и постоянно сопровождают его в ходе всей его истории. Если мы рассмотрим последствия, вызванные расколами в христианстве, то убедимся, что это ужасающая вещь. Прежде всего это касается общества и государства; в результате расколов в христианской религии часто возникали волнения, гибли республики я королевства, распадались народы и империи, и дело доходило до всеобщей смуты, охватывающей все общество и сопровождающейся жестокими, ужасными, крайне кровавыми делами, что является величайшим скандалом, позором и упреком христианству, под сенью которого, пользуясь предлогом религиозного рвения и привязанности к религии, каждая партия смертельно ненавидит все прочие и считает, что ей дозволено совершать против них любые акты вооруженной борьбы: явление, которое не наблюдается в других религиях. Одним лишь христианам разрешено быть убийцами, коварными людьми, предателями, неистово выступать друг против друга, совершая всякого рода бесчеловечные акты против живых и мертвых, против чести, жизни, доброй памяти, против умов, против гробниц и праха усопших, действуя огнем и мечом, прибегая к крайне едким пасквилям, проклятиям, изгнанию с земли и с неба, выкапыванию из могил, сожжению костей и опрокидыванию алтарей. И все это совершается людьми, отвергающими какое-нибудь соглашение
и исполненными такой ярости, что о том, чтобы принять во внимание родство, близость, дружбу, заслуги, долг, не может быть и речи.

И о том, кого вчера возносили до неба, о ком писали, что он великий, ученый, добродетельный, мудрый, если он сегодня перешел в другую религиозную партию, пишут, проповедуют, провозглашают, что он невежда, ничтожество. В этом проявляется рвение и пыл по отношению к своей религии, к соблюдению же всех прочих требований религии относятся холодно. Те, кто ведет себя воздержанно и скромно, берутся на заметку как подозрительные, равнодушные и малоусердные. Дружески относиться к тем, кто принадлежит к противоположной партии, оказывать им хороший прием считается тягчайшей провинностью. Все это многих возмущает, так как получается, будто христианская религия учит ненавидеть и преследовать, оказывается у нас на побегушках и используется нами, чтобы извлечь выгоду из наших страстей: честолюбия, скупости, мстительности, ненависти, презрения, жестокости, мятежности, бунтовщичества. Эти страсти торжествуют и не мешают религии, поскольку именно религия их пробудила>307. Об этом великом позоре можно было бы сегодня писать в более изящных выражениях. Но я призываю наших лучших стилистов описать его с большей силой, чем Шаррон, и дать лучше, чем он, почувствовать мерзость такого положения дел. Чтобы это показать, Шаррон использует всю силу своего ума. Он ничего не щадит. Было бы такой же ошибкой упрекать его в том, что он здесь нарушает свой долг, как и присоединиться к упрекам, предъявляемым ему Гарассом по другому поводу. Процитируем слова этого иезуита - более не справедливых на свете не найти308. <Он также309 говорит открыто, хотя, по своему обыкновению, облекает это в оболочку предательских словесных хитросплетений, что <религия - мудрое измышление людей, придуманное ими, чтобы удерживать население в рамках его долга>.

Хотя он делает вид, что излагает речи атеистов, он поступает, как Лючилио Ванини, или, скорее, Ванини поступает, как Шаррон. Он предает дело, борцом за которое он себя изображает, потому что показывает силу доводов атеистов; их он выдвигает, их комментирует, их излагает. А затем он оставляют нас перед их лицом безоружными: нарушение долга, вероломное и обычное для обоих этих писателей>310. Утверждение, что Шаррон так поступал, совершенная неправда, ибо, добросовестно изложив возражения атеистов, он затем их опровергает с большим прилежанием и основательностью. Но вот что не нравится пошлым авторам и даже серьезным авторам, у которых больше ума и знаний, чем добросовестности. Они хотели бы, чтобы враги справедливого дела всегда изображались в таких доспехах, которые бы делали их беспомощными и смехотворными, и чтобы по крайней мере на их сильные возражения приводился еще более сильный ответ. Искренность противна первому из этих пожеланий, суть дела делает иногда второе пожелание неосуществимым. Я давно уже поражаюсь, видя, как людей, ставящих перед собой задачу опровергнуть сильные возражения и слабо их опровергающих, считают нарушителями своего долга. Как! Вы хотите, чтобы относительно таинств, превосходящих наш разум, ответы богослова были так же ясны, как и возражения философа? Именно из того, что тот или иной догмат таинствен и непостижим для слабого человеческого рассудка, необходимо следует, что наш разум может оспорить его с помощью очень сильных аргументов и этот догмат не сумеет найти для себя иной основательной поддержки, кроме авторитета бога. Как бы там ни было, наш Шаррон не льстил своей партии. Он обладал проницательным умом, он открывал возможности и возражения противника в той мере, в которой он мог их предвидеть, и в том случае, когда противник нападает, и в том, когда на него нападают. Он принимал те меры, какие считал необходимыми, он искусно объяснялся и, чтобы победить, не прибегал к хитрости. Его ожидал плохой прием, ибо люди не могут привыкнуть к такому чистосердечию...

ЭПИКУР - один из величайших философов своего века. Родился в Гаргетпуме, в Аттике, в третьем году 109 олимпиады... Он основал школу в прекрасном саду, который купил311, жил там со своими друзьями совершенно безмятежно и воспитал много учеников. Все они жили вместе со своим учителем (D), и никогда не существовало общества, более порядочного, чем это. Почтение к памяти Эпикура, сохраненное его последователями, восхитительно. Его школа никогда не подвергалась расколам; его учению следовали как пророчеству. День его рождения отмечался еще во времена Плиния (63); праздновали даже весь месяц его рождения. Его последователи выставляли повсюду его скульптурное изображение312. Эпикур написал много книг и ставил себе в заслугу то, что никого не цитировал. Он чрезвычайно прославил атомистическую систему. Эпикур не был ее создателем,313 но он кое-что в ней изменил. Внесенные им изменения не всегда улучшали учение об атомах; ведь, например, отказаться от воззрения Демокрита, согласно которому атомы обладают душой, значило ухудшить это учение (F). То, чему Эпикур учил относительно природы богов, весьма нечестиво (G). Что касается его учения о высшем благе или о счастье, то оно было таким, что легко могло быть дурно истолковано. Результатом этого были плохие выводы [об этом учении], обесславившие школу Эпикура. Но в сущности учение Эпикура о высшем благе было весьма разумным и нужно признать, что в том понимании слова счастье, какого придерживался Эпикур, высшее блаженство человека не заключается в наслаждении. Напрасно г-н Арно (64) критиковал это учение (Н).