Карта сайта

Он считал их сильными в то время, когда им ...

Он считал их сильными в то время, когда им везло, и слабыми в несчастье. Таким образом, противоположные качества, какие он им приписывает, это состояния, следующие друг за другом. Следовательно, приписывать их одному и тому же субъекту не значит противоречить себе. Противоречие предполагает одновременное сосуществование двух противоположных свойств... Есть люди необычайной храбрости, которые ни за что на свете не хотят спать в комнате, если они слышали, что в ней бывают явления духов. Другие смело ложатся там спать в полном одиночестве, хотя их трусость столь велика, что вид обнаженной шпаги заставляет их трепетать.

Тревога, волнующая тех, кто ничтожную мелочь принимает за дурное предзнаменование, эта тревога, говорю я, которую не может рассеять никакое рассуждение, не мешает им драться как львам. Другие, насмехаясь над всеми дурными предзнаменованиями, бегут, как зайцы, если видят, что их атаковал равный по силам противник. Тот, кто не имеет мужества смотреть, как у кого-либо пошла кровь, или убить цыпленка, переносит самые жестокие страдания со всей стойкостью, какую можно вообразить, и с героической твердостью ждет смерти в своей постели. Другой, сохраняющий хладнокровие в момент самой ужасной опасности на войне, содрогается от страха, когда врач объявляет ему, что он должен умереть. Сила души, которую описывают, когда говорят, что твердый человек не трепещет ни перед угрозами тирана, ни перед опасностями кораблекрушения, ни перед молнией или громом, и, если бы на него свалились обломки рухнувшего мира, он не испугался бы: Кто прав и к цели твердо идет, того Ни граждан гнев, что рушить закон велят, Ни взор жестокого тирана Ввек не откинут с пути, ни ветер, Властитель грозный Адрия бурных вод, Ни Громовержец дланью могучей, - нет: Лишь если мир, распавшись, рухнет, Чуждого страха сразят обломки292 эта сила, говорю я, почти никогда не встречается во всем своем объеме, она проявляется лишь частично. Существуют прекрасные души, которых никакие посулы, никакая лесть не могут сбить с пути добродетели. Но они не выдерживают испытания, если им угрожает тюрьма или иные невзгоды. Есть люди, принимающие ради блага своей родины самые благородные, самые великодушные решения. Все в их мыслях возвышенно, все говорит о благородстве, но они вовсе не способны выполнить эти решения.

Они плохо выполняют свой долг, если в осажденном городе их направят отбить атаку врага, прорвавшегося в пролом в стене. Совершенно против воли их охватывает страх и принуждает к бегству, прежде чем они успеют что-либо отчетливо рассмотреть. Тело этих людей не помогает их душе: какое-то расположение органов автоматически производит робость, приводит в замешательство высшую часть нашего существа, заставляет ее растеряться. Несомненно, существует смелость или неустрашимость духа, которая иногда сопровождается великой робостью тела. Мужество и сила Гоббса относились лишь к объектам рассудка. Не существовало положения или парадокса, которые могли его удивить, перед лицом которых его мысли потеряли бы свою точность. Но ничтожнейшая опасность, угрожающая его телу, вызывала у него страх. Монтень, по-видимому столь возвышавшийся над предрассудками и столь хорошо вооруженный так называемой силой недоверия, обладал такой нежностью души, что не мог видеть без огорчения, как режут цыпленка, или терпеливо слышать жалобный крик зайца, попавшего в пасть собаки293. Эти неувязки зависят от характера. Не будем поэтому удивляться, что человек, обладающий достаточной силой, чтобы сбросить с себя иго самых всеобщих и самых священных мнений, проявляет слабость и трепещет при виде палача и прибегает к тысячам притворств, чтобы избегнуть мучений от ожидающей его пытки. Сила его души обращена не на телесные объекты, а на объекты духовные. Низкая душа, способная на любые подлости и обманы, каппадокийский раб (57), величайший трус и величайший плут на свете, обнаруживал иногда изумительную силу, позволяющую ему противостоять мукам. И обычная пытка, и самая жестокая, особая, необычайная пытка не могла заставить его ни в чем признаться. А сколько порядочных людей, обладающих поразительной честностью, которые скорее возведут на самих себя ложные обвинения, чем согласятся подвергнуться пытке? Сколько было людей, действительно привязанных к своей религии, которые прибегали ко всякого рода притворствам и уверткам, используя для этого любые мельчайшие возможности, какими только могли воспользоваться в тюрьме инквизиции?294 Страх перед мучениями подавлял их дух и лишал силы их благочестие.

Вот как благодаря законам соединения души с телом люди отличаются друг от друга. Я привожу все это, чтобы согласовать мнения Пьера Шаррона и г-на де Лабрюйера (58). <3нают ли вольнодумцы, - говорит этот последний295, - что их называют так иронически? Может ли быть большая слабость, чем состояние неуверенности, которое является принципом их существования, их жизни, их чувств, их познаний, и каковой же должна быть их цель? Возможен ли больший упадок духа, чем тот, в каком находится человек, сомневающийся, не есть ли его душа такая же материя, как камень или пресмыкающееся, и не подвержена ли она порче так же, как эти презренные создания? Разве не содержится больше силы и величия в восприятии нашим духом идеи существа, возвышающегося над всеми существами? и т.д.>. Оба они правы. Различие между ними сводится лишь к различному истолкованию слова сила. Я не думаю, что г-н де Лабрюйер стал бы отрицать мысль Шаррона, что атеисты не обладают силой в том же смысле, в каком ею обладал человек, одержимый нечистым духом, который разбил все цепи, в какие его заковали, и которого никто не мог обуздать296. Что касается прочего, то предосторожности, которые по желанию Гарасса должны были быть предприняты, не могли сыграть большой роли. Представления, на основе которых в обществе принято суццтъ, нелегко исправить. Поскольку страх, вызываемый опрокинутой солонкой, есть слабость, то стать
выше этого страха значит проявить силу. Подобным же образом дело обстоит и в иных случаях, если переходить постепенно от мелких случаев ко все более серьезным. Если даже все авторы воздержатся от того, чтобы называть силой такое поведение ума, то это отнюдь не исправит людей в указанном выше отношении. (К) Критики книги Шаррона не прислушались к его предупреждениям, которые способны были заставить этих людей воздержаться от безрассудных утверждений. Так как Шаррон был не единственным человеком, для которого было необходимо дать понять своим критикам, что они должны различать, если хотят быть справедливыми, я приведу слово в слово предупреждение, которое он им сделал: <Я хочу предупредить читателя, который возьмется судить об этом произведении, чтобы он остерегся впасть в одну из следующих семи ошибок, как это сделали некоторые в отношении первого издания. Вот эти ошибки: расценивать как право и обязанность то, что сообщается в книге лишь как факт; расценивать как действие то, что в книге приводится лишь как суждение; усматривать решение и определение в том, что в книге лишь предлагается, рассматривается с разных сторон и обсуждается проблематически и академически; приписывать мне в качестве моих собственных мнений то, что я сообщаю в качестве мнений, принадлежащих другим; приписывать состоянию, профессии, внешним условиям то, что относится к уму и внутреннему достоянию человека; приписывать религии и вере в бога то, что есть лишь мнение человеческое; приписывать благодати и сверхъестественному действию то, что имеет ценность и действие естественное и моральное.