Карта сайта

Конечно, необходимо обладать такой же ...

Конечно, необходимо обладать такой же и, может быть, большей силой и непреклонностью души, чтобы отвергнуть веру в бога и решительно освободиться от нее, как и для того, чтобы постоянно и прочно держаться веры. Эти противоположные крайности трудно достижимы и редко встречаются. Но первая из них встречается еще реже, чем вторая. Все люди, занимающие среднее положение, обладают посредственной силой и посредственной добродетелью, они не могут отделаться от бога и тем не менее держатся за него трусливо и равнодушно. В этой позиции пребывают почти все, в большей или меньшей мере различаясь между собой бесконечным количеством степеней...

Чтобы держаться бога прочно и непоколебимо, требуется очень большая сила и целеустремленность души, которая для этого должна быть всегда собранной и напряженной; для этого требуется особая высочайшая милость и благодать божья, непрерывное присутствие святого духа. Чтобы освободиться от веры в бога и полностью отбросить чувство и восприятие божества, которыми мы пропитаны до мозга костей, необходима чудовищная, бешеная сила души, такая сила, какую очень трудно найти. Хотя великие и выдающиеся атеисты предпринимали большие усилия, проявляя возвышенную и неистовую отвагу, чтобы сбросить возвышающееся над ними божество и освободиться от всякой силы, стоящей над ними, но наиболее искушенные среди тех, кто прилагал усилия в этом направлении, отнюдь не смогли достичь упомянутой цели. Чувствуя себя непринужденно, будучи уверены в правоте своих рассуждений, они, казалось, достигли того, к чему стремились, смеясь над всеми представлениями о боге и религии.

Тем не менее, когда им случалось попасть в очень трудное положение, они поддавались религиозным чувствам, как малые дети. Если они сталкивались с чудом, с чудовищным гневом бога, то они пугались больше и бледнели больше, чем другие люди, прячась при сверкании молнии и грохоте грома. Таким образом, не желая признавать божества, чтобы освободиться от страха перед ним, они попадают в такое положение, когда страх перед ничтожнейшими вещами заставляет их признать божество>289. Рассмотрим теперь слова критика о Шарроне290: <Он выдвигает положение, что выдающийся вид атеизма, который занимает первое место, может пребывать лишь в душе необычайно сильной и смелой и что для того, чтобы отвергнуть бога и решительно освободиться от него, необходимо больше силы и непреклонности, чем для того, чтобы постоянно и прочно держаться бога. И хотя он старается смягчить это высказывание посредством коварного оборота речи, я тем не менее говорю, что оно отвратительно и опасно, так как способствует тому, что многие молодые, неопытные люди, которые испытывают сомнения, но еще не настолько обезумели, чтобы совсем лишиться веры в бога и страха перед ним, прочитав такую фразу, задирают нос. Ведь поскольку нет человека, которому, естественно, не польстило бы прослыть обладателем большого и очень сильного ума, то если случится, что потрясенные и ошеломленные молодые люди поверят этой фразе (подобно тому как они поддаются речам вольнодумцев), они станут ярыми атеистами. Все рассуждение Шаррона ведет ум его читателей к безумному стремлению отвергнуть веру в бога. Когда Шаррон подтверждает, что все атеисты умирают безумцами или трусами, как мы это видели в случаях с Фонтанье (55) и Ванини - после дерзких бравад против божества они, будучи в тюрьме, без конца делали притворные и кощунственные признания, чтобы казаться порядочными людьми, - когда Шаррон это подтверждает, это лишь проявление животного страха с его стороны>. Заметьте, что Гарасс в своей <Системе теологии>, книге, изданной после <Апологии>, которую я только что цитировал, посвящает целый раздел опровержению этого мнения нашего теологального каноника.

Он ссылается на пример некоторых отцов церкви, показавших непоколебимое мужество. Он утверждает, что атеизм возникает лишь из трусости. Он утверждает это, говорю я, рассматривая вопрос с другой стороны, уклоняясь в сторону от того, о чем пишет Шаррон, выдвигая доводы, непосредственно не опровергающие Шаррона. И он возвращается к вызванному страхом притворству двух атеистов, казненных незадолго до этого. Это опровержение отнюдь не основательное, поскольку Шаррон признал ясно и точно, что 1) чтобы быть крепким в истинной вере в бога, необходимо обладать очень большой силой души; 2) великие и выдающиеся атеисты, когда им случалось попасть в очень трудные обстоятельства, вели себя как маленькие дети. Можно, следовательно, сказать, что Гарасс воюет со своей тенью. Он доказывает то, что его противник совсем не отрицает, доказывает то, что Шаррон явно признает. Итак, оставим эту главу <Системы теологии> и последнюю часть цитаты, которую я привел. Рассмотрим только другую половину этой цитаты. Я нахожу там несколько недостатков. Во-первых, иезуит опустил все, что позволяет убедиться в ортодоксальности Шаррона, все, что способствует раскрытию истинного смысла его высказываний, все, что может исправить дурное впечатление, которое способно произвести данное изречение, предложенное в общем в резкой форме. Во-вторых, Гарасс все это называет коварным оборотом речи. Но это столь подло и бесчестно, что необходимо было бы передать это дело на расследование в уголовную полицию. Следовало бы даже создать камеры пыток для авторов, поносящих честь, доброе имя и память писателя посредством таких коварных приемов... Я говорю, в-третьих, что Гарасс стоит на шатком фундаменте, потому что он основывается на следующем принципе: если бы даже атеизм действительно оказался порождением великой силы души, то этого не следовало бы признать, следовало бы либо замолчать эту истину, либо смело выдвинуть противоположное мнение, чтобы не давать повода высокомерным людям впасть в состояние, свидетельствующее о свободомыслии.

Из возражений этого иезуита явно видно, что именно так он рассуждает. Но я предоставляю каждому беспристрастному уму судить о том, поступает ли добросовестно тот, кто следует этому принципу, и не означает ли этот принцип введение в религию чисто человеческой политики и великой тайны военного искусства? Не означает ли этот принцип того, что важна лишь победа ортодоксальности и совершенно не важно, какими средствами и как она победит? Следует ли мириться с поведением такого рода? Более того, следует ли от каждого автора требовать, чтобы он шел этим путем? Не позволено ли Пьеру Шаррону предпочесть искренность полезности? Пойдем дальше и скажем, что он следовал идеям честности, не вступая в компромисс с тем, что полезно. Разве он не уверял, что атеизм требует души сильной, неистовой и безумной и что эта сила - чудовищная и бешеная, возвышенная и неистовая отвага? Есть ли здесь что-либо способное искушать тщеславного человека? И если это может кого-то привлечь, то разве не следует признать, что это ум с самыми дурными наклонностями, душа, испорченная в самом главном? Разве столь пропащие, столь испорченные, столь неисправимые люди заслуживают, чтобы ради них мы не высказывались сообразно идеям, признанным самыми справедливыми?.. Я вас спрашиваю, верно ли поступил Шаррон, не прибегнув к искажению, способному (еще более, чем то, что, по уверению Гарасса, нужно предпринять) возбудить - я не скажу отвращение, но ужас? Вспомните изречение святого Августина: великое благочестие и великое нечестье встречаются одинаково редко291... Это почти полностью совпадает с одной из фраз Пьера Шаррона. Может возникнуть мысль, что, признавая в атеистах великую силу души и вместе с тем ребяческую слабость, Шаррон сам себе противоречит. Но несомненно, что, поступая так, он не впадал в противоречие, поскольку приписывал им эти качества в различных состояниях.