Карта сайта

Мы уже имели случай упоминать о том, как ...

Мы уже имели случай упоминать о том, как Платон в своем "Пире" поставил Сократа идеальным представителем эроса. К этому следует дополнить, что в "Апологии, Критоне и особенно Федоне", Сократ изображаете нам кульминационный пункт, как эроса, так и вообще философского сознания. Точно также мы сделали замечания и об идеализации Платоном сократического очищения, а теперь укажем на идеальный образ Сократа, как воспитателя, возбуждающего посредством диалектики истинное знание в других. Эта воспитательная деятельность получила от Платона техническое имя повивального искусства (τέχνη της μαιεως) и описана им в классическом месте "Теэтета".

(No 11) "Мое повивальное искусство, говорит там Сократ одинаково с искусством повитухи; разница же только тем, что помогает не женщинам, а мужчинам, и притом помогает разрождаться не телам, а душам. Самая важная сторона этого искусства состоит в том, что я разными способами могу различить, рождает ли душа юноши, что-либо призрачное и ошибочное, или же дельное и истинное. Бог указал мне помогать другим в духовном рождении, но не дал мне рождать самому... Поэтому часто обращающиеся со мной делают замечательные успехи, удивляющие и их самих, и других. Но для всех ясно, что они не от меня научились чему-либо, но сами по себе нашли много прекрасного (в деле знания) и удержали его. Я же вместе с божеством только повивал...

С теми, которые присоединяются ко мне, происходит тоже, что с родильницами; они также днем и ночью испытывают родильные потуги, которые я могу посредством моего искусства и возбудить, и утешить... А потому относись ко мне, обращается далее Сократ к Теэтету, как к сыну повивальной бабки, знающему дело, и старайся отвечать на мои вопросы, по мере сил; но если я, по рассмотрению твоего ответа, найду, что-либо призрачным и ложным и отброшу в сторону, то не сердись на меня подобно матерям, рождающим впервые. Ведь, много и таких, мой дорогой, которые так сильно раздражаются, что готовы накинуться на меня, когда мне случалось отбросить у них какое-либо вздорное мнение, потому что они и не подумают, что я делаю это с добрым намерением и что мне не позволительно признавать ошибку и скрывать истину". (См. перевод Mller'a. I, с. III, 112 и след.).
Эта характеристика, соответствующая и отрицательному, и положительному моменту диалектики, снята с того Сократа, которого мы видим у Платона. Ксенофонтов Сократ не соответствует типу повивателя; правда, и он спрашивает, требует определение, опровергает, но вместе с тем и прямо поучает, наставляет, высказывает догматические положения. Только у Платона всюду проведен по внешней форме спрашивающий и ничему прямо не поучающий Сократ, хотя иногда с очевидной натяжкой. Точно также огромная разница и со стороны внутренней. Диалектический процесс ксенофонтова Сократа прост, не сложен: опровержение ошибочных мнений не опосредствованы длинным рядом промежуточных членов; примеры для образование понятий однообразны, аналоги не замысловаты.

Совсем иное у Платона. Платонов Сократ обнаруживает, идеальную память и внимание, не упуская из виду ни одного положения в перипетиях длинного разговора и постоянно связывая в одну мысль те из них, которые ему нужны для приведения беседы к намеченному концу, его опровержение суть сплошь и рядом результата сопоставление многих изолированных выводов из еще более изолированных посылок. Ложную мысль он опровергает не одним каким-либо аргументом, а неутомимо преследует ее на разных путях. Примеры и указания, приводимые им в исследовании, по своему разнообразию и целесообразности действительно возбуждают мысль и обращают внимание на разные стороны предмета; аналогии Платонова Сократа, хотя и грешат иногда против логической строгости, но всегда возбуждают своей оригинальностью и глубиной.

Да! Платон был глубоко прав, называя своего идеального Сократа повивателем, помощником при порождении знания и истины! В течение веков и в древнем, и в новом мире многие люди, подобно его Теэтету чувствовавшие родотворные потуги, не раз были обязаны Платонову Сократу помощью в порождении чего-либо "дельного и истинного": имена и произведения этих людей записаны в летописях не только истории философии, но и истории других наук. Да и теперь еще мы смело можем обращаться к далеко не устаревшему повивальному искусству Платонова Сократа, элейского гостя и пр.92. Не останавливаясь на характеристике описаний, сравнений и т. п. мелких художественных элементов у Платона, я перейду теперь к мифу, который составляет у него нечто среднее между сознательной поэзией и научным изложением.

В мифах, которые Платон большей частью присоединял или к началу или концу своих философских исследований93, видит, он или средство к художественному наглядному изображению того, что он считает обоснованным путем абстрактных исследований, или же средство выразить в образе мысли, который по недостаточной их обосновании и неясности не могут быть выражены в научной форме понятий. Для этих целей он пользуется теми преданиями из народной религии и мистерий, которые кажутся ему скрывающими под легендарной оболочкой те же истины, которые могут быть приобретаемы и путем научного исследования. Эти предания он нередко для своих целей дополняет и расширяет и, наконец, не ограничиваясь этим, вымышляет собственные мифы, которые отличаются заметным олицетворением понятии.

Примером мифов, в которых Платон видел некоторое зерно истины, можно поставить мифы о жизни души до и после земной жизни (в "Федре, Федоне, Горгиасе"). Примером мифов, служащих для выражения воззрений, не имеющих ясных и научных оснований, можно считать рассказы в "Тимее" о демиурге и создании им отдельных вещей мира.
Во всяком случае, Платон строго отличал мифическое от научного, т. е., методически обоснованного, и высказывался косвенно (примесью иронии к изложению мифа) и прямо93 (в "Федоне, Горгиасе, Тимее" и пр.) против его научного знания. Самое большое, что за ними можно было признавать, по Платону, это вероятность96; иначе говоря, мифическая истина вполне относится к сфере мнения (δόξα). Если же все-таки при этом Платон иногда называет миф истинным сказанием, как, напр., в "Горгиасе", то эта квалификация относится не к мифу, как таковому, а к скрытому в нём зерну истины. Некоторые мифы для Платона, считавшего философское образование доступным только немногим, имели высокую цену тем, что в форме, доступной массы, указывали на истину, которую можно обосновать и философски. (См. Teichmbller. Platonische Frage, гл. IV).