Карта сайта

УТОПИЯ - часть 6

Так вот, здесь все было наоборот. И протест Дениса был конкретен, даже с предложениями наипервейших дел, которые помогли бы, по его мнению, спасти Валаам. Для Дениса, как для меня в детстве, остров стал точкой отсчета, опорой для толчка и полета в собственное миропонимание.

Надо бы прислушаться. В конце концов, за ними, молодыми, останется последнее слово. И оно будем решающим— хотя бы по праву молодости, у которой лучше развиты инстинкт самосохранения и интуиция прозрений. Может быть, с их «проектами перестройки» нам не всегда хочется соглашаться: молодо-зелено. Однако, как говорится, бей, но выслушай!

Денис предлагает следующее: не допустить строительства аэропорта и канатной дороги; спасти табличку в келье на Никольском острове; возвратить надгробия на Братское кладбище; восстановить ворота сада № 1; сделать макет старого монастыря при Назарии; посыпать гравием дорожку к часовне «Всех скорбящих радость»; убрать надписи на скалах; убрать помойки с дороги на Никольский скит; перенести общественный туалет от Благовещенской часовни (памятник 18 века) у пристани; выложить булыжником подход к монастырю от лестницы; использовать дерево в отделке интерьера гостиницы; и вообще, восстановить все утраченные скиты и часовни.

К этой программе действий сделана небольшая приписочка, своеобразное лирическое отступление. Подобное Денис никогда не позволял себе в прямом общении — берег, видимо, высокие слова от затаскивания. Не еще ли одна примета времени?

«Валаам — удивительное место! — пишет Денис. — Здесь с необыкновенной силой сконцентрировано то, что воздействует на самое главное в человеке, на его духовность: тонкая, высокая красота природы, несущей в себе совершенство, мудрость и гармонию всего космоса, и красота устремлений человека, желавшего постичь все это и оставившего следы этого постижения. К сожалению, человек может очень быстро уничтожить эти следы. Что же останется тогда? И куда приведет его путь, направленный почему-то в обратную сторону?»

И опять был солнечный день. За мной зашли Рудин, Яровой и Слученков и позвали посмотреть на каменного идола, недавно обнаруженного где-то на периферии архипелага, а сотворенного и оставленного там, возможно, еще с языческих времен.

Когда Слученков, подведя катер к берегу, заглушил мотор, на нас обрушилась такая тишина, что наше человеческое молчание рядом с ней не входило ни в какое сравнение. Все-таки в молчании всегда что-то слышится — работа мысли, например, или скрип страха, сомнения, или радость журчит, или гнев клокочет. А в тишине таится не различимый ни слухом, ни кожей какой-то запредельный звук вечного покоя и абсолютной истины. И разве может сравниться тайна нашего молчания с тайной тишины живого мира! И даже безмолвие каменного идола (а он действительно был похож на такового) воспринималось громогласным воплем реального когда-то существа, тщетно пытающегося пронзить своим молчанием неподвластную ему Тишину. Вечность. Истину.

Долго молчали мы. Долго молчал двухметровый идол. Пас поглотила тишина...

На обратном пути мы зашли в узкую протоку-канал, соединяющий озера Сисиярви и Лещевое (или Глухое, |десь вообще несколько названий у каждого природного объекта), и отыскали в прибрежных скалах пещеры, в которых, по преданию, прятались монахи от шведов-насильников. Веревки, фонари и решительность — все было при нас. Но разломы в скалах все же с трудом помогали нашему воображению представить былое и превратить их н какое-никакое сносное убежище. Хотя, если вспомнить пещеру Свирского на Святом острове, почему бы и нет.

Олег Яровой, историк, совсем недавно на Валааме при музее— ему и карты в руки. Но он не спешит с выводами. Он вообще не спешит. И правильно делает. Валаам любит основательность.

Яровой за это лето дал несколько лекций по истории монастыря. Хорошо. Глубоко копает. Даже всезнающие эскурсоводы зауважали нового сотрудника. А это, знаете ли, серьезный аргумент. Поднадоели дилетанты. И самим эскурсоводам, похоже, захотелось подобраться поближе к истине. И от них это желание, возможно, передастся туристам. От туристов — их детям.

Нормальный ход, как сказал бы один из моих валаамских приятелей Игорь Георгиевский, который однажды в темной фотолаборатории заблудился не только в пространстве, но и во времени. Он как раз уже несколько часов кряду перепечатывал старые фотографии монастыря для музейных фондов и до того, видимо, вошел в ту эпоху, что почти на полном серьезе и даже несколько растерянно произнес в полной темноте: «Так, сегодня 19 августа, среда... Послушай, а какой год, какой век?»

А если серьезно, Валаам вообще может позволить людям, мечтающим хоть единожды пожить разом в нескольких эпохах и погулять во времени, как в собственном саду, осуществить это скромное желание. Здесь есть нечто от машины времени. Только фантасты всё норовят переместить тело, а валаамские прорицатели — дух человеческий и сознание. Хоть и мал остров — его на всех хватит.

— А мне жаль Валаам,— возразил мне один заезжий художник, прискакавший на разведку — «много слышал об этом острове».

— Жаль — это как? — переспросил я. — От жалости или от жадности? Судьба острова тревожит или хочешь оставить его только для избранных?

Игра слов вроде бы: жалость — жадность. А ведь и точно, когда дело касается души, тут речь не о гектарах, не о площадях. Иной раз и клочка земли хватит для всех. Много ли места занимает, скажем, могила Пушкина, а ведь там умещается душа всей России. Но мы почему-то Ясную Поляну все норовим гектарами измерить. Исторический памятник рублем оценить. Лес заповедный на стоимость кубатуры перевести.

Однако сведущие люди мне и тут возразили: не оценишь в рублях — на нет все сведут, не остановишь. У нас не привыкли к понятиям «бесценное», «духовное». А рубль, пусть хоть и символический — стоимость стройматериала, глядишь, и остановит жадного до денег. Политика, брат. Тут и по-соловьиному научишься петь, и по-вороньи каркать. А сам будто не знаешь? О, да ты, брат, романтик!

Эклектик, конформист. Или как там тебя теперь называть? Утопист, одним словом. Хочешь помирить непримиримое, связать несвязуемое. Все призываешь повернуть глаза зрачками в душу и потом вовне. Такое, милый утопист, только Федору Михайловичу Достоевскому удавалось, и то не всегда...

Однажды Борис Степанович Марков, заместитель министра культуры республики, сказал мне в сердцах: «И кто бы только взялся донести до всех эту мысль, что такое Валаам?» Я тогда сразу не нашелся, что ответить, но потом подумал, что такого человека сейчас нет, его и быть не может — потому что понятие Валаам растет вместе с нами и зреет вместе с нами. Мы все пока Валаам понимаем по-разному, в меру своих человеческих возможностей и духовного кругозора. А он, увы, еще в плену былого. И нам предстоит совершить большое усилие, чтобы сбросить с себя этот плен...

Я сидел в своей мансарде-голубятне, смотрел в окно на черное небо и ждал сильного дождя, ливня, а может быть, и бури. Все шло к тому.

И вдруг в дверь постучали. На пороге стоял мокрый Альберт Васильевич Баранов. Оказывается, за окном уже вовсю шпарил дождь, а я и не заметил этого, утонув п своей утопии.

Баранов, ленинградский социолог из института социально-экономических проблем, как раз тот самый человек, который был мне нужен именно в ту минуту, именно в тот миг. Он-то уж расставит все по местам, я был уверен в этом, потому что несколько дней назад мы уже общались па эти темы и договорились непременно встретиться еще раз до его отъезда. Прошли уже все сроки, я потерял всякую надежду, вот уж сам принялся докручивать тезисы о валаамской утопии — и вдруг...

Оставался час с небольшим до отхода его теплохода. Цейтнот. Мы собрались с духом. Настроились на четкий разговор.