Карта сайта

УТОПИЯ - часть 5

Увы, не дано было увидеть «блюстителям», что за изображенными на крестах «страстями господними» нередко стояла история страстей человеческих. Отвергая религиозную хронику, они ненароком лишили прав на историческое существование и тех, кто веками «терпеливо пес свой крест» жизни и судьбы. За крестом не смогли увидеть человека. А само отречение от «пассивного созерцания жизни» как-то исподволь обернулось и отлучением от исторической памяти, которая, по идее, и должна была воспитывать гражданскую активность. Религия как форма духовного рабства оказалась неприемлемой для нас. Однако не становится ли наше историческое невежество еще одной формой духовного рабства? Ибо всякое незнание есть плен тьмы. Не порождает ли подобное рабство созерцателей нового типа — циников без веры, без памяти? Без прошлого, а значит — и без будущего?

Так очевидны тут причины и следствия, что и говорить долго об этом как-то не пристало. И разве не укладывается в этот ряд зависимостей обычный, казалось бы, авиабилет до острова Валаам, на котором рукой молодого работника авиалинии из Сортавала было написано: Воолам. Всего-то в сорока километрах от острова живет парень (я уточнял — не безграмотная старушка), а вот поди ж ты — Воолам. Только ли грамматическая ошибка тут видится? И в чем причина, чья вина, что у летчика из Сортавала остров лишь на слуху «по долгу службы», а не в сознании, не в памяти, не в душе?

Знаменитые картины, написанные не менее знаменитыми художниками и пылящиеся сейчас в загашниках столичных музеев, привезены, как, похоже, считают «блюстители» или их многочисленные оруженосцы, «с какого-то там Воолама». Альбомчик черно-белых репродукций с живописных многоцветных валаамских полотен тоже, верно, рассказывает «просто о Вооламе».

Актеры и постановщики фильма «Виктория», превратившие остров в обычную съемочную площадку, с легкостью подрубающие пару березок, которые по замыслу не ложатся в кадр («искусство требует жертв»), тоже, наверное, считают, что посетили «очаровательный Воолам». А режиссер фильма даже любезно скажет в интервью для местной газеты: «Гамсун разворачивает перед нами картину воспитания чувств, говорит о таких понятиях, как милосердие, сострадание к ближнему, любовь. В повести показано богатство духовной жизни».

Столичные чиновники, зафрахтовавшие государственный вертолет и устроившие по подложным лицензиям «царскую охоту», тоже, видимо, полагают, что остров этот - всего лишь их удобная вотчина «Воолам», полигон для удовлетворения прихотей и пристрастий.

Да и сонмы туристов, походя уносящих с острова букеты цветов, ветки пихт, лиственниц и прочую «икебану», — разве они не на Воолам приезжают? А экипажи теплоходов, сбрасывающие мусор прямо у причала в Никоновской бухте под музыку Чайковского или сходящие на берег для традиционных шашлыков, по грибы-ягоды — разве они не ошибутся в написании названия острова?

Вот об этом размышлял я, стоя у расстрелянного гранитного креста на косогоре. Мне было до боли ясно, чем же отличается Валаам от Воолама. Да и у многих из вас, видимо, уже готов ответ. Валаам — уникальный остров, наша память. Воолам — его мумия, его забвение.

И лес голых, как скелеты, мачт, торчащих из дальнего, самого заветного и замученного вниманием рукава Монастырской бухты, отнюдь не утешал по поводу забвения и говорил скорее не о «всех флагах в гости к нам», а об очередном нашествии на остров — теперь уже в виде регаты яхтсменов и залетных «морских пиратов», пережидающих затяжной ладожский штиль. Для бравых яхтсменов сия точка на карте, ничем особым не помеченная в их лоциях и схемах, тоже, видимо, читается в сознании как «Воолам» — обычное традиционное пристанище, а не государственный историко-архитектурный и природный музей-заповедник. Да и что с них взять, с вольных романтиков, если даже в пунктуальном до легкого абсурда учреждении — управлении картографии этот островок в Ладоге не тянет на большее. Иначе чем объяснить, что уже десять лет они никак не соберутся поставить на картах и схемах законный охранительный, заповедный знак.

...Через полчаса в кабинете у Свинцова я застал кро-нелыцика Евгения Рюмина, с которым председатель поселкового Совета обсуждал проходной, казалось, вопрос: как бы исправить прошлогодние грехи на звоннице Игуменского кладбища и к тому же сохранить на крыше старые резные воронки для стока дождевой воды.

Вот это уже было похоже на Валаам. В его правильном звучании. И в соответственном отношении к нему. Так что, как видите, «вещественные знаки вещественных отношений» продолжали преследовать меня в тот день.

Я уж не говорю о газетных статьях, которые нынче просто стреляют без продыху во все стороны, по всем «неподвижным и бегущим силуэтам». За долгие годы патронташи воинов так, видимо, переполнились, что носить их при себе на ремне под тулупом просто нет больше мочи. Впрочем, сами знаете, сами читаете.

Еще утром того дня я отловил в газетах пару «пуль» (обратили внимание, что это слово все реже употребляется в значении газетной «утки»? Перемены!), но уже к вечеру поделился ими с Володей Макаровым, тем более, что одну из «пуль» отливали в «Известиях» его будущие коллеги-реставраторы. На это Макаров заметил: «Хоть и на острове живем, а эхо сражений и к нам доносится».

«Надо помнить свое родство» — так называлось открытое письмо студентов-реставраторов с комментариями писателя Сергея Залыгина.

«...Регулярно, почти каждый год, соборные стены заново перекрашиваются в белый цвет, — пишут студенты, — Блестят купола. И не мудрено, что при внешнем взгляде у миллионов советских и зарубежных посетителей остается ощущение чуда и праздника. А внутри... Сотрудница музея открыла врата. Из глубины храма дохнуло могильным холодом и сыростью. Перекрытия большей частью сгнили. Трудно поверить, что всего 20—30 лет назад Успенский собор был жемчужиной Ростова Великого... Когда велись строительные работы, была нарушена система осушения храма. На Руси, ставя храм, мастера загодя продумывали такую систему, чтобы смена времен года, колебания климата, перепады уровня воды ие могли нанести вреда строению... Возникает вопрос: на чем, на какой культурной, исторической основе мы будем воспитывать человека высокой культуры? Уж ие на утопическом ли макете Нью-Кижей? И только ли о Ростове Великом речь? Масштабы этой проблемы, а точнее — беды, огромны...»

Писатель так комментирует письмо: «Прежде всего надо соблюдать законы своей страны. Надо добиться того, чтобы отменить ту безнаказанность, которая в недавние времена стала нормой... Самое привлекательное в письме молодых людей: они хотят не только говорить, не только «обращать внимание», но и работать. Руками работать. Умом и чувством работать. И нельзя дать этому желанию потухнуть...»

Письмо было длинным. Володя читал долго, медленно. Хмурился. Просветлялся. И я понимал, что он мысленно примерял газетную публикацию к валаамским будням.

К Спасо-Преображенскому собору, например, о состоянии живописи в котором он составил не один акт. Знаю, что не только по долгу службы. Примерял это письмо, видимо, и к алтарному камню, разбитому ломом совсем недавно на Предтеченском скиту, куда он однажды в дождливое воскресенье поехал на лодке вместе со своим гостем, ленинградским реставратором, чтобы прикрыть от стихии очередной памятник, распахнутый, разобранный для реставрации да так и оставленный под дождь и снег до «пока люди и время будут». Припомнил, наверное, и винтовую металлическую лестницу, увезенную под шумок из смотровой вышки на Оборонном острове, и керамические плиты из изразцовой печи нижней церкви собора — чей домашний городской очаг они украшают теперь? Чертыхнулся, верно, еще раз вспомнив о журнале технадзора из Всехсвятского скита — толстой тетради с записями всех претензий и рекомендаций специалистов, которую случайно обнаружили в мусорной свалке. Случайно уронили? Умышленно забросили? Детектив какой-то. Или тайны «валаамского двора»?

Пока Володя Макаров читал письмо, я просматривал с его шестнадцатилетним сыном Денисом, приехавшим из Ленинграда на побывку к отцу (не первый уж раз), записи валаамских наблюдений, сделанные не по-ученически аккуратным почерком с наклоном букв в обратную сторону.

Для меня встреча с Денисом тоже была особым знаком, даже приятным открытием. Мне увиделось еще одно лицо нового поколения, которое мы склонны зачастую обезличивать, предполагая в нем лишь безмерный протест без малейшей тяги к созиданию. А оно-то, похоже, не против мира как такового, а против себя такого, каким его делают и хотят видеть другие. И мы не заметили даже, как в порыве опекунства оградили мир молодых рамками собственного миропонимания. Сотворили для них этакую золотую клетку из доморощенных добродетелей, не всегда понятных даже нам самим и, как пришлось нынче убедиться, не совсем уж абсолютных...