Карта сайта

УТОПИЯ - часть 4

Мне порою кажется, что эта возможность держать на ладонях минувшие столетия определяет в чем-то нрав н манеры археологов — несуетны, немногословны, рассудительны, как правило. И на сегодняшний «археологический пласт» взирают с легкой иронией, будто уже предполагая, как через много лет их будущие коллеги вскроют его и обнаружат черепки от горшков, бытовую утварь и прочие пометы века, по которым будут судить о нашем житье-бытье, о наших характерах и привязанностях. Через призму веков им многое и сегодня видится иначе.

Хотелось, конечно, расспросить об этом Светлану Ивановну Кочкуркину и Андрея Михайловича Спиридонова прямо там, у раскопа. Но я не спешил, полагая, видимо, вполне резонно, что «актуальное интервью» здесь, рядом со знаками вековых истин, очень уж неуместно, а до серьезных вопросов я еще не созрел, в чем чистосердечно и признался своим симпатичным оппонентам. Все еще впереди.

Но уже первые раскопы на Валааме волнуют воображение и навевают грезы о былом. Что-то в этом все-таки есть! Всего полтора тысячелетия назад остров поднимается над водой. Еще через несколько столетий становится пригодным для заселения. Увы, до сих пор остается загадкой время появления здесь первых поселений и монастыря. Однако четыре года назад археологи находят позднее средневековое селище на Ивановом хуторе. А вот эти пласты земли на срезе раскопа рассказывают о валаамских взлетах и падениях, о годах благоденствия и запустения. Делит эпохи горело-черная полоса 1811 года, когда шведы сожгли монастырь, поубивали насельников и словно разделили историю Валаама на две части — до и после.

Что-то в этом все-таки есть. И в обломках глиняной посуды, и в кусочках оконного стекла и слюды, лежащих над слоем пепелища, существовавших уже после него и словно утверждающих жизнь и свет в жилище для людей даже после самой черной полосы в их истории и судьбе...

Вот и в тесных комнатках-кельях музейного фонда меня не покидало ощущение домашней, уютной близости ко всему. Какой-то душевной причастности, что-ли. Будто хожу по давно оставленному мной дому и по случайным безделушкам, попадающимся на глаза, вспоминаю, угадываю прежнюю огромную, вековую жизнь. Чужую, но и мою жизнь.

Не потому ли так предана «своим фондам» Людмила Михайловна Гусева (кстати, в свое время убежала на Валаам с некоторыми трудностями — «поломав немного мебели в кабинетах», когда ее не отпускали), что находит в них нечто большее, чем «инвентарный номер». Да и сам остров для нее не просто музей, а место, на котором надо жить, держать домашний очаг, воспитывать детей. А при необходимости самой забираться по осени на строительные леса собора и закрывать полиэтиленовой пленкой всякие там щели, протечки и прочие грехи былого запустения. Не экспонировать бытие, а жить в нем. Полнокровно, глубоко, серьезно.

— Фондовая работа — святая святых,— говорила она мне без тени эгоцентризма, который, как правило, заставляет людей вечно тянуть одеяло на себя. — Самая главная работа в музее. Основа всего, — и, улыбнувшись, добавила: — Свято место пусто не бывает...

И я был абсолютно согласен с ней, потому что без этих «безделушек», без знания прошлого, без картин и икон, как, впрочем, и без сегодняшних житейских знаков, без книг и фотодокументов, без нормального валаамского быта, наконец,— без этих корней и примет времени Валаам, при всех его захватывающих планах, может стать лишь холодным ландшафтом для «ледяного дома» — храма на потеху, в котором жить нельзя.

...Хроника того дня действительно складывалась так, что нити валаамского бытия связывались как бы сами собой. Мне оставалось при сем только присутствовать.

С художником-реставратором Сергеем Викторовичем Кузнецовым я встретился, как и договаривались накануне, на лесах в «Николе», под куполом, у росписи «Тайная вечеря», поутру. Он руководит группой молодых московских реставраторов, восстанавливает настенную живопись в Никольской церкви.

Я, конечно, заранее устроил себе небольшой ликбез и, когда поднимался на леса в храме, имел, как мне казалось, некоторое представление об этих картинах на степах. Например, знал, что валаамские мастера стенописи виртуозно владели сложной техникой клеевосковой темперы. Это восходит еще к Византии. А памятники Валаама якобы хранят чуть ли не единственные образцы подобной техники в нашей стране. И вот на «Николе» реставратору Кузнецову удалось разработать методику ее консервации.

Заглянул я и в «записочку» от византийского Дионисия, где он пишет потомкам: «Возьми клею, золы и белого воска и поставь на огонь с водою. Прибавь в эту смесь краски, хорошо разотри и пиши кистью что хочешь, дай краске высохнуть и полируй». Узнал я также, что воск в сочетании с животным клеем делает роспись весьма устойчивой к влаге. Поразился, помню, многослойности стенописи: семь слоев, оказывается, накладывали живописцы! Тут и известь, и гипс, и осетровый клей, и краски, и даже мед — все это в разных сочетаниях,

Подобные подробности в моей дилетантской голове трансформировались в весьма определенное недоумение: как же надо было преуспеть в бесхозяйственности и равнодушии, чтобы утратить эту «высокоустойчивую» живопись.

— Никольский скит — единственное место, пожалуй, где ее еще можно спасти, — подтвердил мои опасения Сергей Кузнецов.— Вот удалось отвоевать вентиляцию. Обязательно надо давать дышать храму. Особый микроклимат должен быть. Да и вообще, учить бы надо реставраторов. Что мы, кстати, и делаем сейчас. Но ведь не только в живописи это надо. И каменщиков, и кровельщиков, и других реставраторов учить следует...

Мы долго еще бродили в деревянной клетке лесов. Из трещинок, расслоений, завитков усохшей краски, из-за матовой шторки микалентной бумаги, наклеенной на осыпающиеся стены, проглядывали лики людей. Глаза спокойны, внимательны, пристальны. Они смотрят на нас. Оттуда — из прошлого. Мы смотрим на них. Туда — в былое. О чем наш молчаливый диалог? Что мы не в силах сказать друг другу словами? О чем скорбим, в чем укоряем?

Я вышел из храма и подошел к гранитному поклонному кресту у берегового склона. На граните рядом с велеречивой надписью-напоминанием о том, что «сей крест поставлен усердием настоятеля монастыря игумена Дамаскина с братиею», — следы-выбоины от пуль. Своеобразная надпись людей, страдающих иным усердием. Именно таких стрелков имел в виду Агеев, когда говорил, что они расстреливали историю. А в тот день мне почему-то стало особенно больно.

В солнечном мареве удивительно безмятежно дремали острова и островки, опрокинув свои тени в недвижное зеркало озера. От густой травы, от застывших деревьев, от маленькой баньки на берегу, от всего, что вмещалось в обзор и не вмещалось, а таилось где-то в укромных уголках и глубинах, выдавая себя лишь чуть слышным шорохом, всплеском, жужжанием, исходило всепоглощающее умиротворение. Все лежало как-то уж слишком распахнуто, доверчиво, открыто, без всякой оглядки на грозящий темным надвигающимся пологом северный горизонт. II только ласточки мельтешили вокруг, стремглав задевая воду, будто целуясь на лету со своим отражением, и проносились мимо меня, черными стрелками мигая перед глазами, да на ближайшей луде необычайно крупные, отъевшиеся чайки пронзительно хохотали над чем-то своим. Впрочем, они могли хохотать и надо мной — они такие! — или вообще над доверчивостью всего остального мира, не умеющего, как они, в стремительном броске, на излете выхватывать из воды глупую рыбу и заглатывать ее живьем.

Как-то все разом совпало, нахлынуло: и взгляды со стен Никольского храма, и расстрелянный поклонный крест, и эта доверчивая безмятежность распахнутого мира. В досаде или в бессильной злости, теперь уж не попять, я накручивал на воспаленное сознание все новые давние и недавние приметы, выстраивая их в единый ряд причин и следствий.

Вспомнилось, как еще несколько лет назад ревнители общественной морали на полном серьезе требовали замазать «лишние» кресты на цветных слайдах с изображениями архитектурных памятников Соловков и Валаама, приготовленных для печати в одном из журналов. Попала тогда под бдительное око и эта Никольская церковь. «Причем тут кресты, когда журнал призван охранять природу!»— возмущались блюстители и, верно, не предполагали, что уподабливались тем «вольным стрелкам», которые расстреливали гранитный крест.

В тот же ряд ложился и герб города Владимира, на котором лев вместо креста (не могли допустить!) держит н лапах нелепую палку вроде мешалки, как заметил Владимир Солоухин.

Так почему же вместо креста не водрузить над монастырем пятиконечную звезду, как это сделали в свое время на Соловках? Почему не сотворить склад вторсырья в пустующем храме? Почему не пострелять в крест вместо мишени? Почему не... если аж в Москве взорвали храм Христа Спасителя. Не посмотрели, что строила его полвека вся Россия в честь победы над Наполеоном, во славу русского народа. Так же, как не приняли во внимание и заслуги перед Отечеством «крестного отца» Казанского собора Дмитрия Пожарского. Воздвигли на месте храма ларек с газировкой, а на месте братской могилы русских воинов — общественный туалет.

Почему не... если только недавно приостановленный «проект века» грозил затопить Каргополь, Тотьму, Соловки, Ферапонтов монастырь, Кирилло-Белозерский монастырь, несколько тысяч кладбищ. Те самые могилы, о которых еще Пушкин говорил, что они — национальное достояние. Русский Север с его русским духом должен был скрыться под водой, исчезнуть. А сколько памятников уже исчезло, растворилось прахом в водах ли, в войнах ли, в нашем ли бездушии!

Почему не... если до сих пор люди в массе своей не знают, что крест сам по себе — не только «священное знамение христианина», а в первооснове своей — символ огня, который первобытные люди, наши очень далекие предки, добывали трением двух кусков дерева, сложенных крест-накрест. Помещая этот знак огня, солнца, «благодати и вечной жизни» на одежду, украшения, утварь, люди хотели таким образом оградить себя от злых духов, от ненастья, от хищников. Да и потом за отношением человека к кресту таились не только религиозные, но и многие мирские мотивы.