Карта сайта

УТОПИЯ - часть 3

Уже вернувшись в Москву, я прочитал в одной из центральных газет: «Оценивать в наше время отношения государства и религии исключительно на военный лад — глубокое и опасное заблуждение. Ничего не выигрывает мировоззрение, которое столкновение идей переносит в административную сферу и, пользуясь здесь правом сильного, берет верх... Хотелось бы верить, что к нам пришло грезвое понимание, что бытие мудрее нас и что его нельзя заключать ни в одну из схем, какой бы непогрешимой она ни казалась. Мы еще только приступаем к восстановлению прерванных связей, и впереди — непочатый край грудной, благородной и крайне нужной обществу работы».

На Валааме, однако, эти связи как-то ускользали. Они питались слухами или робкими потугами порассуждать на эту щекотливую тему. Почему щекотливую? Зачем ее делать таковой? И это здесь-то, на Валааме, где кругом скиты, кресты и «святые колодцы». Хочешь не хочешь, а вся эта богословская атрибутика подогревает любопытство туристов. И на вопросы их зачастую следует ответ в стиле архаичного по нынешним временам воспитателя — блюстителя общественной нравственности: «Детки, успокойтесь, нас всех нашли в капусте». Кого и от чего оберегаем?

А ведь те же самые туристы — граждане отечества — наверняка в большинстве своем знают, что вслед за Даниловым монастырем в Москве Русской православной церкви передан Толгский монастырь в Ярославле, обсуждается вопрос об устройстве скита на одном из Соловецких островов — Анзере, что в некоторых городах России открываются старые и строятся новые храмы. Знают и о возвращении к своим истокам знаменитой Оптиной Пустыни.

И разве не просматривают «сыны отечества» газет, где черным по белому писатель Юрий Нагибин, к примеру, пишет: «...надо усвоить и разобраться в главном: в той многоликой борьбе зла с добром, которая является сутью истории. Знать прекрасных людей родной страны. И тех, кого заставляли забыть. Надо знать Сергия Радонежского. Что из того, что он был монахом? Ведь тогда вся культура, все искусство и вся наука носила скуфью. Монастыри были единственным прибежищем грамотности...» И академик Лихачев словно вторит ему: «Я уж не говорю об эстетике — эстетике церковного пения, эстетике церковного слова, живописи, архитектуры, которой мы сейчас восхищаемся и которая всегда была на высочайшем уровне...»

С колокольни Валаама совсем иначе смотришь на мир и события. Угадывается причастность островных забот, например, к всемирной программе «Десятилетие развития культуры», которую приняло недавно ЮНЕСКО на ближайшие годы. Или к широко обсуждаемой и принятой программе празднования 1000-летия введения христианства на Руси, включающей исследование славянских культур. И вновь освеженные золотые маковки на валаамских храмах светят уже совсем иным блеском. Воистину, культура становится аварийной системой цивилизаии, как довольно афористично заметил писатель Алесь Адамович.

Вчерашние догматы, которые мешали нам заглянуть за идеологические заборы «не наших» теорий, видимо, пошатнулись. Даже апологеты холодной войны убедились, к чему может привести вражда идеологий, возведенная в принцип. Сейчас, похоже, они опомнились и изыскали возможность умерить свои антагонистические амбиции: борьба за мир обретает общечеловеческий характер. Видимо, это урок и для других противостоящих идеологий? Может быть, и здесь многообразие форм делает жизнь устойчивее?

А история, культура, опыт прошлого? То, что прошло через фильтр веков, уже не пугает. Древняя история и культура в основе своей безопасны для современных идеологий. Сложнее с ближайшим прошлым. Десятки лет словно опасались его. Сколько раз вместе с пеной выплескивали ребенка! Но разве только чуждые каноны и их плоды соприкасались с нами во времени и пространстве? И разве прошлое столетне — это не форма жизни во всем се многообразии и исторической объективности? Не продолжение века восемнадцатого? И даже четырнадцатого, который для нас «безопасен» в своем прямом влиянии?

Религия, в частности, тоже была одной из исторических форм проявления человеческого духа и его борьбы зa свое существование. Она, как и всякое мировоззрение, оставляла свой материальный след. Чтобы правильно прочитать его, надо для начала знать хотя бы, кому он принадлежит, — объяснить исторически, как это подчеркивали классики марксизма. Не видеть в религии составляющую суть нашей истории, по-моему, так же невежественно, как на крест, колокол или икону смотреть только как па религиозные атрибуты. Это похоже на то, когда в спичках видим лишь источник пожара или в тракторе и плуге — только орудия эксплуатации людей. Увы, идеологические заборы нередко закрывали от нас суть истории. И Валаам нам напоминает об этом...

Мы долго не знали, что такое Валаам. Слишком долго его нравственный и эстетический лик был сокрыт от наших взоров. С легкой руки административного максимализма тех времен Валаам назвали «оплотом мракобесия», и острову пришлось испить сполна горькую чашу идеологической ошибки сороковых годов. Разрушим старое — построим новое. И в порыве переустройств мы как-то совсем забыли предостережение наших предков: «Не разрушай храм, если не можешь поставить новый».

Даже нечастые валаамские беседы на эту тему, я заметил, не выходят, как правило, за пределы эмоционального всплеска с долей истин «общего ряда». Что мешает? Атеистическая прямолинейность или просто дилетантская ограниченность в знаниях? Плаваем где-то на уровне умозрительной, как бы между прочим желаемой религии «человеческих отношений», блуждаем среди общих междометий. И не дано нам зачастую нырнуть поглубже и поискать опору под ногами, хотя бы попытаться объяснить источник веры и извечную потребность в ней у людей. Да и вообще, только ли к богословию применимо это понятие — вера?

Учиться надо. Время такое. Вот только как бы ненароком историю и культуру в очередной раз не сделать жертвами общественного темперамента, умеющего с легкостью и «цинизмом, доходящим до грации», паразитировать на только-только зарождающейся демократии. Как бы не дать завлечь себя в сети догматиков, все еще со священным ужасом взирающих на «отступников-атеистов», смешавших им все карты, в которых все было четко разложено по полочкам еще в двадцатые годы и где религия знала свое место, далеко отстояв от истории, культуры, нравственности и прочих атрибутов социального общежития.

...Всякий раз, когда я оказываюсь на Валааме, меня не покидает чувство тревоги за все это — хрупкое, ранимое. Нащупываю в себе ощущение такой же собственной уязвимости, угадываю и в других эту шаткость состояния и даже страх за окружающее и за себя. И понимаю, что не сейчас и не одним только островом рождена эта тревога. Может быть, здесь, в затишье, просто легче ее услышать. Может быть, больнее прорастают в нашем сознании многолетние плоды «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет»- И мы острее ощущаем свою зависимость, свою кровную связь с окружающим нас миром.

Одно из самых уязвимых мест у человека — эта связь. Не зря же с таким холодным расчетом фашистские идеологи уцепились именно за нее и развили «теорию бескровных войн», один из постулатов которой гласит: достаточно в завоеванной стране разрушить все памятники культуры, чтобы население уже через два поколения прекратило свое существование как нация. Страшная формула.

Заглянем в историю человечества. Чему учит она? Писатель-историк Дмитрий Балашов, например, немало «поживший в прошлом», снова и снова повторяет: народ жив, пока жива его историческая память, кончается память — кончается и нация, начинается нечто другое...

Как-то в солнечный день я сидел в шлюпке с группой аквалангистов из Петрозаводска и разглядывал старую гильзу от снаряда. Все старался рассмотреть знак-клеймо о месте и дате его рождения. Под нами, на дне Никоновской бухты, лежала затопленная баржа военных времен, и парни-аквалангисты, обнаружившие ее, все ныряли и пыряли, прощупывали борта, вели подводную съемку и всячески подогревали интерес к своей работе у окружающих, а больше, наверное, у самих себя.

— У глубокой воды есть ценность: упало — значит сохранилось. Никто не достанет... — рассуждал Евгений Шинель, руководитель группы. И тут же не без гордости уточнял: — Кроме нас, конечно. А вообще-то, на дне морей лежат все века и все народы. В хорошей сохранности.

— А здесь на дне какие народы лежат? — спросил я, понимая, что к более предметному разговору мы еще не готовы. У них — лишь первые ныряния в валаамскую историю, покоящуюся на дне прибрежной Ладоги, у меня — дилетантский налет ожидания необыкновенных открытий. Почти как у тех мальчишек, что в немом восторге застыли па развалившихся деревянных мостках. Нет, не Атлантиду, конечно, ожидали, но хотя бы несколько мечей и шпаг "премен покорения Валаама" или на худой конец какой-нибудь проржавевший сундук с побрякушками-драгоцснмостями.

— У причала все дно усыпано костями и монетами,— сообщил Шицель, сдвигая на лоб маску.

Однако он не подозревал, что для меня и в этом сообщении уже заключался определенный смысл. Ниточка потянулась совсем к другим знакам. Хотя бы к тому же археологическому раскопу у Монетных ворот в монастыре. Его я увидел утром, когда выходил из музейных фондов, где от их главной хранительницы Людмилы Гусевой узнал, что вчера на материк отправилась экспедиция из музея: Ирина Филева, Людмила Гурвич и еще кто-то будут две недели разъезжать по местным селам в поисках тех самых этнографических, исторических и прочих знаков, которые являются штрихами из прошлого и каким-то странным образом (мне-то кажется — естественным образом) влияют на нашу сегодняшнюю жизнь.

Но самое поразительное, что еще рано утром, заглянув в красный уголок экскурсоводов и пробегая взглядом по свежим газетам, я увидел на столе забытый кем-то апрельский номер журнала «Знания — сила». Открыл наугад. И в меня прямо вонзился абзац из статьи «История и повседневность». Приведу его полностью, потому что он так или иначе сопровождал меня потом весь день, если не дольше.

«Это свойство знака особенно важно для исследования былых эпох через повседневную психологию и быт людей. Человек — атом истории, все собственно человеческое обусловлено в нем социально и культурно. И его вкусы, его подчас немотивированные выборы и поступки обусловлены той же заложенной в нем историей, социология и культура выступают здесь преломленными во внутренних, самых интимных и не всегда проясненных механизмах сознания. Потому-то вещи и могут рассказать на своем языке о всей сфере, где бытовой поступок — еще повседневное, ничем не примечательное проявление вкусов и привычек и в то же время уже порождение и выражение истории, могут уловить момент, когда текущая магма
Жизни только-только «схватывается» и начинает застывать, становясь Историей».

В раскопе у Монетных ворот «магма той жизни» застыла ровными слоями земли, каждый из которых был страницей истории- Века лежали разноцветными пластами. И на срезе можно было прикоснуться рукой поочередно — к веку восемнадцатому, семнадцатому, шестнадцатому, пятнадцатому...