Карта сайта

УТОПИЯ - часть 2

Иной раз и вправду — почти физическое ощущение неприемлемости прожектов. Словно воочию видишь, как Валаам не берет, отторгает новшество. Нет тут, конечно, никакой мистики. Просто у людей (и это первый признак, что остров оживает) как бы исподволь зарождается осошание, предощущение всей органичности валаамской сути — она-то и противится внедрению «иноземца». Между прочим, замечено, что даже людей не всяких привечает Валаам — не зарождение ли нового духовного начала в островном сообществе? Зачастую это неприятие частностей еще неосознанное, без четких слов. Только на интуиции, но и она ведь не на пустом месте возникает. Интуиция — вещь тонкая, она вспыхивает от многих «блуждающих факторов»: прочитанного, услышанного, увиденного, общего настроя духовной жизни, революционных сдвигов в обществе. Да мало ли что еще может разбудить наши интуитивные прозрения! Важно, что они появляются. И в этом смысле Валааму повезло — его судьба решается в пульсирующее время.

В какие времена, в какие веки мы услышали бы на острове, к примеру, такой коллективный монолог, собранный из отдельных реплик, витающих на собраниях и прочих валаамских сходах:

«Люди! Смотрите, что у нас получается! Дают на обсуждение один вариант поселка. К тому же еще и не проверенный во всех деталях. Выбирайте! Как в том анекдоте: как появилась демократия? А это еще когда Бог подвел Адама к Еве и сказал: «Выбирай себе жену». Так же и с причалом в Монастырской бухте. Так же и с генпланом. Аэродром нужен, дома творчества нужны, канатная дорога нужна. А кто думал о других вариантах? Зачем же выносить на обсуждение проект, заведомо зная, что все равно будут учитываться моменты, так сказать, особого порядка, из тех, что выгодны на определенном этапе определенному ведомству? Кто-то, возможно, и думает о вариантах, и даже наверняка. Но с каких позиций думает? Что он держит в голове относительно будущего Валаама? Что он видит перед собой? Получаются какие-то предположительные умозрительные заключения отдельных лиц, на которых можно будет потом спустить полканов. Но острову-то от этого легче не будет!

Вот и прикинем, что мы имеем. Имеем инерцию застоя: в хозяйственном и социальном смысле. Работать разучились. Базы производственной не имеем. Четкого представления о том, что нас ждет, что мы хотим сотворить на Валааме, не имеем. Даже для себя не сформулировали, что же такое Валаам в прошлом, что он сегодня для нас, для страны, для ее истории, культуры, нравственности. Точку отсчета не имеем. Единого хозяина на острове нет: идейного вдохновителя и хозяйственного руководителя, который бы знал, куда идем и что для этого надо сделать».

Вот такой валаамский монолог. Я его потом не раз вспомню на расширенной коллегии Министерства культуры Карелии. Не те тональности, не те эмоции, но говорили-то, в общем, об одном. Я вернусь еще к этому собранию в последней главе, а пока лишь некоторые частности.

Нет, не на пустом месте вдруг всплыла на коллегии еще одна проблема: что ставить во главу дела — жизненный комфорт населения или все же задачу восстановления природно-архитектурного ландшафта? Впервые заговорили об этом с тех пор, как добились права на строительство нового жилого поселка на острове. Так ли уж очевидно схоластичен этот спор. Нет ли и здесь реальной опасности перегибов?

— Комфортность условий? Для генплана эта цель ни в коем случае не может быть первостепенной, — говорит директор республиканского краеведческого музея Л. М. Лопаткина. — Она и теоретически, и практически приведет к неправильному результату. Каков у нас сейчас общий социальный фон? Вначале недооценка социально-культурных условий, теперь — повышенное внимание к ним. На Соловках, к примеру, в исторически сложившемся поселке ставят двухэтажные дома типовой застройки. Рядом грибки и качели, все что угодно. А дороги покрывать старым методом, историческим — долго и трудно. Давайте мостить каменными плитами — это хорошо и удобно. Наши потомки совершенно иначе посмотрят на сегодняшние цели и деяния. Если все так пойдет на Соловках, историческая культурная среда поселка будет разрушена. Необходимо максимальное сохранение памятников. Только с этой точки зрения можно подходить к улучшению условий жизни. И ни в коем случае не ста-нить задачу создания экскурсионного монстра.

— Да в такие условия, какие сейчас на Валааме, мы не заманим ни одного строителя и реставратора, — защищается главный архитектор проекта генплана А. Г. Михайлов.— Так и будем не реставрировать, а консервировать памятники. Я не согласен с вами в вопросе о главной цели. На Валааме совершенно особая ситуация. И ориентироваться на филантропические порывы энтузиастов в вопросе сохранения памятников мы сегодня никак не можем. Человек будет жить в бедах и охранять памятники? Таких людей сейчас просто нет. И, по всей видимости, современный человек не должен быть таким. Он должен быть в первую очередь обеспечен в своих потребностях, а потом выполнять свою функцию...

— И все-таки основной недостаток генплана — это нечеткая расстановка акцентов на позиции, — вступает в разговор председатель Союза архитекторов Карелии Э. В. Воскресенский. — Восстанавливаем ли мы просто остров, на котором живут люди, или это уникальное творение наших предков? Правомерно ли строить аэродром, рубить девятнадцать гектаров леса и тут же обрисовывать заповедную зону? Намечаем функциональное зонирование и нарушаем исторически сложившуюся ситуацию. В общем, какой-то камуфляж получается.

— Валаам — памятник. Но без людей нам не обойтись. Однако за девять лет условия жизни на Валааме не изменились. И потому давайте так: первостепенная задача — это памятники, а первоочередная — это люди, — старался примирить стороны врач районной СЭС П С. Богомолов. — Схемы красивейшие, великолепные. Хорошо бы в них вдохнуть побольше практической жизни.

Знаменательная полемика, не правда ли? Я припоминаю валаамские посиделки с разговорами о житье-бытье. Многие хотели бы жить в благоустроенных зданиях-памятниках. Другие — за комфорт и коттеджи. Тут уж, как говорится, от цели плясать надо. По все же есть резон: не будем же мы воздвигать, скажем, в Русском музее или Эрмитаже электрические подъемники, если вдруг у служащих окажется слабым здоровье. Л если шире взять, то нельзя на Валаам смотреть сугубо со своим интересом, даже самым праведным и целомудренным:
ВООПИК по-воопиковски, ВООП — по вооповски, министерства — по-министерски.

Как тут не вспомнить горько-шутливый экспромт дядюшки Гиляя: «В России две напасти: внизу — власть тьмы, а наверху — тьма власти». А если уж серьезно, то и «тьма власти» не помешает, когда есть единство цели и исполнения. Когда та самая общая нравственная платформа имеется, с которой легче дуть в одну дуду или даже собрать оркестр при желании.

Па Валааме я постоянно ловил себя на том, что так или иначе занимаюсь связыванием нитей. Процесс этот совершался как бы сам по себе, без моего видимого участия и, похоже, протекал естественнее, чем на материке.

На этот счет Борис Владимирович Макаров, когда я поделился с ним своим наблюдением, высказался определенно, без тени сомнения.

— Видите ли, Евгений Андреевич, — охотно пояснил он, — процесс творчества, как и озарение, — подсознателен. Это функции духа человеческого, а не ума. То, чем недает, если хотите, ваш ангел-хранитель. Ваши функции, ваша работа есть форма духовной жизни. Надо уметь прислушиваться к себе. Но избегать возможных ошибок, внушенных со стороны...

Мне такие слова показались убедительными, но доля скепсиса, вполне объяснимого для нас, детей своего слишком предметного века, все же оставалась. Однако вспоминать об этом было как-то недосуг: я, видимо, полностью отдавался тому самому процессу, который мы нынче объясняем проще — заряженность на предмет или одержимость идеей.

...Однажды поутру, когда я рыхлил землю вокруг молоденьких яблонь в саду на Воскресенском скиту, ко мне подошли два путника в одинаковых штормовках защитного цвета. Явно не праздные туристы. Обычно тех я за версту признаю и разыгрываю перед ними этакого трудника, подвизавшегося на монастырских землях по данному обету,— скорбное, благочестивое лицо, потупленный взор и скромное молчание. На этот раз в спокойных глазах путников читалось не легкомысленное любопытство, а живой интерес, даже восхищение моим не ахти каким сложным делом.

— Доброе утро. Бог в помощь, — сказали они негромко, чуть прикрыв глаза и приклонив бородатые светлые лица, и остановились рядом со мной.

— Спасибо, — сказал я, начисто забыв, как следует отвечать на такое пожелание.

Странно, но их присутствие не раздражало, молчаливость не томила. Даже их тихое перешептывание время от времени не вызывало неловкости или подозрения в неискренности их поведения. Они не суетились, не дергались. Стояли спокойно, даже степенно, если это слово употребимо к статичному состоянию. Я даже и не заметил, как заговорил первым, будто продолжая нашу давно начавшуюся беседу.

Обо всем, что было говорено, пожалуй, не к месту сейчас упоминать, но в какой-то момент от общих материй мы снова вернулись к Валааму.

— Здесь иногда возможен вариант клетки, — сказал я.— Остров все же. Если тебя посадили в клетку и закрыли с той стороны — то тебе уже все красоты немилы. Это уже неволя. А если ты сам зашел и сам закрыл себя изнутри? Что это? Наивысшая форма воли? Ты волен видеть, как тебе видится. Свободен думать, наслаждаться этим миром. Это твой мир, а не клетка.

— Да, хотя и выглядит со стороны одинаково, — задумчиво протянул один из собеседников.— Интересная мысль.

— Ну что вы, — возразил я. — Она наверху лежит. Очень уже очевидна, даже банальна.

— Почему же, — не сдавался мой оппонент. — В этом есть большой смысл. Даже смысл нашей жизни, если хотите. Третьего нам не дано: или мы созидаем что-то и себя одновременно, или мы разрушаем это нечто и себя тоже. Третьего не бывает...