Карта сайта

ИСПОВЕДЬ - часть 4

Я слушал Агеева и листал журнал «Катера и яхты».

— Вот, кстати, посмотри морскую байку, — Виктор, взял у меня из рук журнал, прочитал: — «И чего особенного находят люди в адмирале Макарове? — спрашивает один матрос другого. — Да отнимите у него талант флотоводца, знания, отвагу, честность и благородство, заботу-о простых матросах, и что вы тогда будете иметь?..» — «Капитана нашего корабля», — печально отвечал его слушатель.

— Это ты о ком? — встрепенулся Куксенок, хитро поглядывая на своего начальника.

— Вообще,— отмахнулся Агеев. — Про адмирала Макарова. А тебе, Куксенок, между прочим, скоро под новым, командиром ходить. Улавливаешь? — И, уже обращаясь ко мне, добавил: — Сочувствие — хорошо скрытое злорадство.. Вычитал где-то, понравилось.

Я так и не уловил, к кому относились эти слова, то лц Агеев сочувствовал Куксенку, то ли его будущему начальнику. А может быть подразумевал, что сейчас и он сам, собирающийся покинуть остров, нуждается в сочувствии? Только какое уж тут злорадство может быть, скорее, сопереживание.

Настроение Виктора угадывалось во всем: когда водил меня по строительству нового хозяйства на метеостанции и рассказывал о системе выложенных им печей, когда спускались мы в бетонный погреб-бункер, бывшее военное укрепление, чтобы запустить движок-электростанцию.

— На Оборонном острове видел сооружения? — спрашивал Виктор и с видимой досадой на свое нынешнее положение— «не у дел» — продолжал: — Вот где туристов принимать. Готовые кемпинги стоят.

И совсем уж грустил Агеев, когда с гордостью представлял свое «семейство»: очень самостоятельного светло-рыжего кота по имени Василий Борисович, который ударом лапы убивает змей, величавого и тоже себе на уме петуха Петра Георгиевича, хитро щурившую глазки кошку Зинаиду Владиславовну и еще одного кота, с неопределившимся пока для меня характером, но с боксерскими скулами, — пышного Филимона Вячеславовича. На кого же он оставит их?

— Клички я им даю в честь тех, кто их в дом приносит, — пояснял Агеев. А я-то понимал так, что он говорил совсем о другом. Что жизнь на отшибе, «на семи ветрах», конечно же, поднаскучила ему, но скоро, очень скоро он затоскует по этому скалистому мысу, орошаемому брызгами норовистой Ладоги, по исхоженному вдоль и поперек Валааму, который долго учил его распознавать людей и заглядывать в себя и, в общем-то, раскрыл и подарил ему кусок жизни, не самый плохой кусок...

Из глубины валаамских сумерек сипло залаял Тимоша, старый рыжий пес, хоть и потерявший голос в борьбе за свои права, но очень тонко постигший премудрость островной жизни и с отрепетированным равнодушием принимающий все ее блага и невзгоды.

Своей массивностью и угрюмым видом он мог напугать, конечно, впечатлительных туристов, но старался этого не делать и как бы случайно терся около заезжих людей, выбирая группу посердобольнее. Он обессиленно падал на бок прямо под ноги толпящихся, например, у книжного киоска туристов, выпрастывал шершавый розовый язык, всем своим видом показывая, что ему абсолютно ни до чего нет дела, так ему сейчас плохо. И только вздрагивающие веки сомкнутых глаз выдавали сведущему, посвященному в хитрость человеку, его ожидание.
Таким сведущим, как правило, оказывался его старый приятель и соучастник по подобным инсинуациям экскурсовод Евгений Петрович Кузнецов, который, улучив момент, хорошо поставленным голосом принимался взывать к милосердию:

— Товарищи туристы, посмотрите на этого измученного пса. Не дайте ему погибнуть голодной смертью.

Пока изумленные от очевидного столкновения с «жизненной правдой» туристы торопливо копались, вздыхая и причитая, в своих сумочках и пакетах, Тимоша приподымал лохматую голову, чуть разомкнув один глаз, и тут же обессиленно ронял ее на жесткую землю. Он прекрасно знал походное меню заезжих людей, не ждал ни мяса, ни костей — это все он потом добудет в избытке на теплоходе. Тимоша в последнее время пристрастился к баловству: пряникам, конфетам, сервилатам, сырам всех видов. Ну и что там еще бывает у этих несерьезных людей, берущих па веру его страдания.

Валаамские собаки и кошки — особое племя. Еще лет десять назад, когда их тут были сонмы, я познавал многое из уклада островной жизни через их повадки и характеры. Замечали, наверное: хозяин, держащийся за поводок, еще за углом, а вы уже можете представить его облик по псу, который выскочил первым. О, это целая поэма! Шарики, Тимоши, Бураны, Белки, Фили и прочие вполне сложившиеся существа, можно сказать, своеобразные личности. Как-нибудь при случае надо бы рассказать о них. Пока же лишь об одном эпизоде.

Все шло своим чередом на Воскресенском скиту. 15 глубине пустынного двора потерянно слонялся гладкошерстный черный пес Шарик, молодой еще, на днях оставшийся без хозяина. Он косо, исподлобья, нерешительно помахивая хвостом, заглядывал в глаза первому встречному, словно вопрошая: «За что? За что?»

Неподалеку ошивался его собрат по несчастью и долгой совместной жизни под одним хозяйским оком — скуластый, полосатый, старый и мудрый кот Василий. В его усталых, грустных глазах со слезливым прищуром таился ответ, предназначенный, увы, лично Шарику.

Так ли это было, я определенно не знал. Но вот вчера, в лунную ночь, все смешалось у них — и вопросы, и ответы. Шарик и Василий, в молчаливом согласии устроившись друг против друга посреди каменного холодного двора у Святого колодца, долго и протяжно изливали умытой, по-осеннему обновленной луне свою тоску.

И опять я не знал определенно и мог только догадываться, о чем была эта тоска. А может быть, они тосковали по своему зыбкому, а ныне и вовсе отобранному у них праву прислониться к какой-никакой, но человеческой жизни? А без этого-то как жить? Как без этого?

Нет, не понять всего тому заезжему человеку, что остановился у ворот и делает вид, что слушает их. Не почуять их, собак и кошек, не увидеть острова, не разглядеть людей. И чего стоит без дела? Повыл бы на луну вместе с ними, может, что и понял бы тогда об их хозяине.

Между тем, словно озаренная какой-то новой мыслью, луна, радвинув черноту звездного полога, не мигая смотрела своим огромным всевидящим оком на два живых существа у каменного колодца и, казалось, внимала им. Все это могло бы походить на вечность, если бы не просвечивалась в лунном свете клетка строительных лесов, опоясавших храм Воскресения Христова, если бы не светились окна жилых келий слева, если бы не были так уязвимы и смертны Шарик и Василий и тоска их не была бы такой земной и конкретной: хозяин, пища, тепло, преданность, доброта. Если бы сам хозяин не был бы таким сегодняшним, валаамским в своих проявлениях и лишь отъехавшим на время по лечебной надобности в «места не столь отдаленные». Если бы не слышался как наяву время от времени его голос с хрипотцой: «Чё творят, чё творят... Кака комедь!»