Карта сайта

ИСПОВЕДЬ - часть 2

— Мишенев, действительно, личность неоднозначная,— согласился со мной Анатолий Михайлович Свинцов, когда удалось выкроить свободную минутку и поговорить просто так, «за жизнь». — Живет Сережа, похоже, с какими-то шорами: может только в одном направлении двигаться, а что слева, справа, что на обочине — не всегда видит. А ведь умение трудиться — значит быть профессионалом. Желание-то есть, но умения бывает недостаточно. Можно ведь и десять, и двадцать ходок сделать, а потом трактор на ремонте несколько дней. Надо считать, сколько километров дороги провел, а не количество писем в инстанции.... На чем его максимализм держится? Он, между прочим, этого и не скрывает. Карьеру, видимо, свою выстраивает. Вот и с людьми не всегда умеет работать. Жалуются на него иногда. Он им, к примеру, говорит: «Ты вчера заработал 50 копеек — сделал одну ходку». И никаких компромиссов! А ведь люди разные, судьбы разные. С людьми очень трудно работать. Так можно всех поразгонять, а ведь с этими людьми остров отстраивать. Других не будет. Одному всю работу все равно не сделать, хотя Сергей и пытается на трех тракторах сразу работать...

«Карьеру выстраивает»? Я вспомнил наш недавний разговор на Валааме с ленинградским социологом Альбертом Васильевичем Барановым.

— Состояние общества сейчас таково,— сказал он мне, строя свой логический ряд,— что в нем много вакантных мест — они ждут достойных людей. В наши дни, видимо, глупо критиковать карьеризм. Он часто уже не тот, каким мы привыкли его видеть.

...Бреду я так на ферму, хлюпаю сапогами, вытаскиваю ноги из дорожной жижи и размышляю о превратностях валаамских будней. Есть деньги у острова — их надо еще суметь правильно потратить. Работы много — нет людей, вернее, специалистов не хватает. Их и не будет, пока быт не отладится на Валааме. Теперь эта дорога — «жила продовольственная». Все ждут, мечтают, когда вот она протянется, да ферма заработает, да коровы замычат на ней... Все взаимосвязано. И рядом с глобальными заботами о судьбе страны вполне ложатся валаамские проблемы и вовсе не закрывают они собой маленькую, но яростную мишеневскую печаль: «...а я вынужден буду, когда баржи придут, 800 кубов дефицитного песка в озеро спихнуть. Без него же строители и реставраторы просто захлебнутся. Да он и денег стоит — шесть тысяч рублей. В какой ситуации я нахожусь? Кто я, по-вашему?»

Эх, Сережа, если бы мы знали о себе все! В том и дело, что люди за всю жизнь вычерпывают из себя лишь малую часть того, на что способны. То сами себе клеть сотворят, то в чужие сети попадутся. Может быть, такие места, как Валаам, своей органичностью и гармонией помогают и людям себя рассмотреть?

Я тут недавно с одной попутчицей по дороге на Воскресенский скит разговаривал. Она, между прочим, из местных. Тринадцать лет здесь живет. По вечерам устраивает быстрым шагом одиночные прогулки — за здоровьем шагает. Разоткровенничалась. Это как в купе поезда. Случайному соседу большее доверят, чем близким людям. Человек обычно закрывается от других на всякий случай — средство самозащиты от злых языков, а ведь открыться кому-то — эта потребность почти в каждом сидит. Не зря же раньше и духовники были, и тайные исповеди. По-видимому, душевный вакуум заполняли. Ведь уметь рассказать о себе правду — это почти то же, что и себя познать, ну хотя бы наполовину. Осознанный грех — это уже полгреха.

Так вот, попутчица призналась мне, что за эти годы на Валааме больше приобрела, чем потеряла. Хотя бы себя, говорит, нашла. Разве на материке смогла бы собраться так? Больше времени остается взглянуть на себя и на люден. Хочешь не хочешь, а надо быть лучше. А вообще-то, сейчас на острове климат психологический сложным стал. Склоки, сплетни. Вот возьмите X. (Она назвала одного известного человека на острове, но, сдается, и далеко за его пределами, потому что вот уже многие годы он встречает и провожает пароходы.) Разве он такой, каким его сделали? Он лучше многих из нас, потребителей. Он, может быть, больше других понимает все, потому и пьет.

А на него все грехи сваливают. Подняться не дают. Так удобно за ним, грешником, спрятаться как за забором. Человек для потехи и «для битья». Как с пьянством боретесь? Вот, пожалуйста, X. лечим. Как за порядком следите? На днях X. оштрафовали. Как идеологическая работа поставлена? Вызывали X., проработали.

Пока она исповедовалась, передо мной стоял знакомый образ: небритый человек средних лет в неизменной черной кепочке. Он потеряно бродил по скиту, видимо, в поисках какого-то своего дела. Повстречав знакомого, он иной раз, в знак особого доверия, говорил скороговоркой: «Чё творят, чё творят... Кака комедь!» А сам при этом стрелял в собеседника из щелочек глаз хитрым и далеко не пустым взглядом. Что-то у него все же было на уме. Да и вся эта «комедь» возникла не разом. Пароходы, пристань, рыба, сердобольные «турики»... Плюнув, в общем-то, на себя, но не потеряв сметку и вострый глаз, X. стал таким, каким он был нужен, ни больше ни меньше. Он стал не просто жителем острова, а его живым воплощением, даже в каком-то смысле символом, одиноко стоящим на пристани в вечном ожидании. Чего? А ничего, просто так. Он давно уже смотрел на себя и на остров не то чтобы со стороны, но все равно наподобие заезжих туристов, как бы с поверхности, сиюминутно. Изнутри на жизнь глянуть все что-то мешало. Пароход ли с материка, чужой ли равнодушный взгляд, который приучил его быть таким. Ни больше ни меньше... Он не спрашивал, он не возмущался, как это могло показаться, — он просто отвлеченно констатировал: «Чё творят». Словно его здеть и нет. Вся эта суета — сама по себе, а он — сам по себе...

И совсем уже иначе слышится рассказ Сергея Мишенева:

— Никто уже не пахал, не сеял, не выращивал даже турнепс и картофель, не доил коров, потому что доить уже было некого. Новый директор дома-интерната тоже проникся святым чувством к истории и занялся изготовлением диковинок-сувениров с фотографиями монахов на срезе сучка. Но не только в этом проявлялось умение директора жить, жить в любых условиях. Например, заезжий люд никогда не мог определить: пьян директор или нет. А почему тогдашний председатель поселкового Совета закрывала глаза на все это? Так жизнь учила. Как-никак поселок жил за счет интерната. Пилка-колка дров, уборка туалетов, подача воды, баня — кто обслуживал? Инвалиды. Так как же можно обижать директора? Естественно, такой альянс влиял на жизнь всего острова. Целое поколение островитян с его потомством оказалось заражено пьянством. Невыход на работу был в порядке вещей. Дыры латались все также за счет «безработных» инвалидов..

Когда появился музей-заповедник, у его администрации просветилось лишь одно желание: спихнуть куда-нибудь местных жителей, а с ними и все лишние заботы об их быте, жилье и прочем. Чистенький музей, с чистенькими музейными хлопотами на летний сезон. Так за музейными и закрепилось: «сезонники-дачники». После отъезда интерната, конечно, нарушился наезженный ритм жизни в поселке. Вот тут и выяснилось сразу, что ни поссовет, ни музей не готовы к трудностям, которые свалились на остров. А кому хочется признаваться в этом? Это только в самых светлых грезах перестройки бывает, а в жизни все еще старым проверенным методом идет: лучше кивнуть на соседа, от него, мол, все беды. Так под этим размежеванием и идет все до сих пор... На одном острове живем, один хлеб жуем. На словах все за Валаам печемся. Отчего же такая злость друг на друга? На одних груз прошлых лет висит, другие — завезли с материка тамошние болячки. А тут еще «сверху» масла в огонь подливают: то несогласованное строительство навязывают, то материалы не присылают. Все делим что-то. А если вдуматься— Валаам на куски растаскиваем. Так день за днем идут. Местные ни сном ни духом новой жизни не видывали. Они просто не знают, как можно жить. Одними слухами живем. Какая тут вера и идея? Многие находятся в растерянности. И я тоже. Цель расплывчата. Состояние неустойчивого равновесия...

Казалось бы, что уж такого особенного — недостроенная дорога на ферму. Но вот хлюпаю по ней, обхожу лужи и с каждым шагом растет во мне злость на себя и на всех земляков. И стыд гложет за эту дорогу, за пустую ферму, которая еще впереди, за весь Валаам... Что все мы такие умные, такие хорошие, тонкие, умеющие любить «все русское» и даже гордиться своим национальным достоинством, а вот бредем по разбитым дорогам, по заросшим лугам, по заброшенным пашням, словно после татаро-монгольского нашествия. И это после сорока мирных лет, когда не сошлешься уже на опустошительные войны и причину разора приходится искать только в себе.

Вот почему я снова и снова возвращаюсь мысленно к нашим долгим разговорам с Мишеневым. Да, он максималист. Да, у него нелегкие отношения с валаамцами. Однако он ищет эту причину.

Но тогда, по дороге на ферму, меня терзали многие вопросы, и я, не доверяя только своим ощущениям, искал ответ из первых рук, у прямых участников событий.

Даже по коротким монологам, видимо, угадывается, какой гигантский клубок накрутил вокруг себя волей судьбы (или характера) бывший секретарь комсомольской организации острова Сергей Мишенев — неудобный для многих молодой человек двадцати восьми лет с ершистой короткой стрижкой и задиристым лицом, которое, впрочем, чаще прячется для окружающих за притворной маской смирения, а может быть, даже и скепсиса. Но в остром, вовсе не усталом, хватком взгляде его нет-нет да и сверкнет такая решимость и непримиримость, что даже задремавший уж было его оппонент вдруг вздрогнет, как от тока, и замрет с отвисшей челюстью. Видел я и такое. В общем, клубок страстей, острых крючков и нераспутанных петель образовался вокруг «валаамского максималиста». Какой уж тут провинциальный островок, какое патриархальное затишье!

— Приехал я на Валаам: спокойная деревенская жизнь,— рассказывает Сергей. — Тишина. Развалины скитов навевают грусть. Можно целыми днями бродить по острову, как бы отлучая душу от тела, размышлять о вечности. Ощущения неверующего, попавшего в храм. Какая-то вековая незыблемость угадывается. И вместе с уважением ко всему вдруг чаще осознаешь, просто в глаза лезет: «культурное наследие» крепко переплетено с очевидной действительностью...