Карта сайта

ВЕРСИЯ - часть 5

В Литве меня поражает чистота и ухоженность ландшафтов. Подумалось даже, что национальная гордость литовцев за свой край, причем подтвержденная делом, превращается, видимо, в созидательную силу. Через труд, конечно, через национальное трудолюбие и традиционные навыки в общении с местной природой. Как тут не вспомнить валаамские «Записки неизвестного монаха», когда наставник поучает молодого инока: «Вера без дела — мертва есть». Вот ведь как завязано все: от красоты — любовь к краю, отсюда и гордость, и вера, которые укреплены трудом, созиданием. Опять —от духовного к материальному.

Многие века лежит Литва на перекрестках истории. Многими войнами палима, многими завоевателями ранима. Не одна нация за это время пыталась примерить на ней свой кафтан, со своими знаками, со своими узорами и отличиями. Устояла Литва. Не обезличила свои земли, удержала национальную культуру, не затоптала тропинку к родникам и истокам. Не это ли и помогло сохранить литовцам свою гордость, свой характер?

Но отчего же мы-то, русские, так небрежны со своим Валаамом, с неповторимым нашим Севером, со всей Россией? Обмануты безмерностью, неисчислимостью, незыблемостью? Или тонем в собственной бесшабашности, самоуверенности, вседозволенности? Безверие или слепая непогрешимость правит нами? Забываем как-то, что все наше богатство состоит из малых частиц, из малых неповторимых «родин». (Здесь даже множественное число непривычно, настолько она единственна — малая родина). Но разве не очевидно, что с утратой малого, легкоранимого, мы теряем по крупицам и большое, кажущееся до поры до времени незыблемым. И если уж капля воды камень точит, то нетрудно представить, что может произойти, если мы разом утратим все крупицы.

Потому, наверное, и литовские реки видятся мне символами— нитями, которые связывали людей. Приглядеться, так весь край — долина двух рек, Нямунаса и Няриса, с их раскидистыми ветвями-притоками. На крупной карте сотни, тысячи прожилок больших и маленьких рек. Вдоль них и селились, через них правители держали власть, укрепившись в верховьях. Пашни смотрятся причесанными, луга — выкроенными из аккуратных лоскутов, леса — ухоженными. История природы рассказывает историю людей. И не только историю.

Что-то все же скрывалось за желтыми и черными штрихами на зеленой равнине Нявежиса, за розово-зелеными оттенками Дзукии. Эти литовские сочетания цвета и формы легли на полотна Чюрлёниса, Диджокаса, Гудай-тиса. А песни-дайны? В них слышатся литовские пейзажи — журчат, смеются, вздыхают. А народные танцы? «Ругяляй» (рожь), «Малунелис» (помол зерна), «Кяпурине» (поздравление в связи с уборкой хлеба). Симметричность в рисунке танца, в движениях — грациозность, сдержанность. Литовец в своих эмоциях расчетлив и скромен. Социальные навыки? Созвучие душе ландшафта?

Когда смотрю на старые деревья, прожившие века, глажу морщины на могучих стволах и ощущаю их тепло, мне хочется верить, что они все знают, хранят все тайны о былом. Сколько мог бы поведать старый Стельмужский дуб в Литве, проживший две тысячи лет! А валаамские вязы и сосны, помнящие петровские времена! Надо только научиться их слышать, и деревья все расскажут. Вот и дедуля Макаров без тени иронии уверял меня, что ему удавалось «вызвать на откровение» трехсотлетнюю старушку сосну, что стоит по дороге на Всехсвятский скит, и засыхающие стволы сирени над могилой Камиллы Женари. Надо лишь научиться внушать дереву-информатору доверие к себе. Борис Владимирович серьезно демонстрировал мне тайны такого общения, и я без улыбки внимал ему, ловя себя на мысли, что и сам тешу себя, как бывало в детстве, подобной фантазией. И мне очень хотелось верить в это, как и в то, что «самого главного глазами не увидишь».

Они в чем-то очень похожи, Макаров и Гудялис, русский и литовец, бывший «технарь» и «естественник-гума-нитарий». Общение с ними, похоже, поощряет к прозрению. Тут невольно задумаешься: а не слишком ли мы, в большинстве своем, правильны и жестки, не слишком ли часто прячем наше воображение в рациональную клетку здравого смысла — этого не может быть, потому что быть такого не может? Видимо, многим строгим ученым — историкам ли, химикам ли, ботаникам ли, да, впрочем, и всем другим смертным, не худо бы снизойти иногда до подобных «забав».

— А в лесу тишина звонкая, не находите? — спросил меня как-то Гудялис.

Я вспоминал наш давний разговор, пока бродил по берегу Коневских озер рядом с тем местом, где когда-то была келья Дамаскина, а сейчас — лишь еле различимый след от фундамента, мощный пень от спиленного клена, когда-то посаженного знаменитым игуменом, да робкий росток нового дерева в четырехугольнике легкого ограждения — как знак памяти и надежд на лучшее.

Почему именно эти места выбрал Дамаскин? Я вдыхал этот воздух, разглядывал влажные скалы, слушал шелест листьев и старался ускользнуть в своем воображении от реалий, переместиться во времени на сто сорок лет назад и через все эти «вещественные знаки» угадать живую душу отшельника.

— Нам важно глубже исследовать связь между человеком и душой ландшафта, — слова Гудялиса словно сопровождают меня в этой прогулке. — И мы не только узнаем внутренний мир природы, но и лучше поймем самих себя. И знаете почему? Дело в том, что географический ландшафт мы познаем двусторонне: органами чувств и психикой. Так или иначе это связано с сознанием.

«А может быть, и с нашим подсознанием?» — мысленно добавляю я.

— Поэтому распределение форм и цвета в пространстве действует на человека. Между прочим, не зря же сейчас развивается новое направление в науке — ландшафтотерапия. Замечали, наверное, что образы природы могут или возбуждать, или успокаивать? К примеру, овальные контуры деревьев создают лирическое настроение, а граненые, ветвистые, острые формы могут даже раздражать. Цвет тоже бывает холодным и успокаивающим. Бывает нейтральным и даже «горячим»... А погода разве не меняет соотношение света? Совершенно разные психологические восприятия создает. При солнце ландшафт привлекает, в тумане или в темноте — отпугивает. Солнечные лучи могут и окрасить природу, сделать ее яркой, но могут и превратить в невидимую. Свет и тени создают впечатление пространства, выделяют формы, контуры, плоскости. Это, между прочим, и в песнях, и в поэзии отражено. У художников. Даже в музыке. Гете, например, как-то заявил, что «солнце ему звучит»...

Все-таки мне легко было общаться с Гудялисом. Как в ученом в нем уживаются геолог, географ, геомограф, океанолог, филолог-лингвист. Что-то, похоже, даже упустил. Но в нем еще живет и поэт, и художник, и музыкант. Его «вид на местность» — старый, мудрый и живой, в нем есть звуки, запахи, краски, есть история, традиции, культура, в нем есть уютная и теплая, как печь, доморощенная мысль, идущая с запахом родного гнезда от его далеких и близких предков. Не потому ли и удается Гудялису жить разом во всех временах и во всех уголках планеты, и на Валааме тоже, даже в те мгновения, когда он одиноко сидит на пустынном берегу Куршской косы, жемчужины его края, сотворенной природой и людьми на зыбких морских песках.

Говоря словами статьи, «передовое естествознание всегда опиралось на гуманистический фундамент, определяемый решением трех задач: познать истину, нести свет знания массам, помогать людям в решении практических жизненных проблем».

Представляю, как Гудялис поднял бы сейчас брови от таких обобщений и сказал бы мне, уводя от словесных абстракций:

— Между прочим, в научных описаниях — точных, конкретных, без образа — ландшафт теряет свое лицо: цвет, внешность, звук, запах. Можно ли без этого представить его? Это будет неживой, аморфный, безликий пейзаж. Такого в природе не бывает. Всю выразительность ландшафту дает его душа, его внутренний мир. Так и получается, что тело ландшафта, его физиологию, эволюцию описывают ученые. Но вот душой его, увы, до сих пор интересовались только поэты, писатели, художники, композиторы. А ландшафтовед, разве он должен уметь только классифицировать природные явления и процессы? А людям искусства разве не следует изучить основы ландшафтоведения, чтобы глубже заглянуть в душу пейзажа?

Гудялис как-то даже стихи по этому поводу написал: куда идешь, человек? Ты из слабого дитя превратился в творителя, многое создал. У тебя есть ум, сердце, совесть. В них твоя сила? Нет, по отдельности — нет. Твоя сила в неразрушимом единстве этого треугольника. Если выпадет одно звено — все пропало. Холодный ум тебе уж не поможет...