Карта сайта

ВЕРСИЯ - часть 3

Для меня уже стало почти привычным, что у Коневских озер я снова и снова мысленно возвращаюсь на три года назад, к нашим долгим беседам с членом-корреспондентом Академии наук Литвы Витаутасом Гудялисом. Карелия — Литва, Валаам — Куршская коса. У нас оказалось много точек соприкосновения. Вопросы, сомнения... Многое так и осталось неразрешенным, но это не очень огорчало нас: значит, все еще впереди — и новые познания, и переосмысление былого. Уроки прошлого, видимо, лишь тогда полезны, когда есть возможность воспользо ваться ими в будущем. В этом виделся нам оптимизм движения.

Мы говорили о Куршской косе, о том, как переплелись судьбы людей с переменчивой участью ее ландшафта, как менялись характер и нравственные устои местных жителей под влиянием природных катаклизмов. Когда-то люди в бессознательном порыве покорения превратили косу в пустыню. Но песчаные гигантские волны-дюны так и не смогли поглотить человеческую привязанность к родным берегам. Душа ландшафта разбудила души людей, и они уже в порыве сознательного созидания превратили умирающий ландшафт в живой оазис. Редкий пример единения природы и человека. Взаимосозидание! А по Лихачеву, так природа вообще — «выражение души народа».

Взаимопроникновение?

...Гудялис выходит в залив на лодке-брадине вместе со старым рыбаком из Юодкранте. Зеленоватая рябь залива, темные полосы берегов.

В дрожащем мареве просвечивает поселок. Один из шести на этом побережье. Когда на залив упадет туман, они начнут свой колокольный перезвон. Не ошибешься, не спутаешь берега — у каждого свой голос, своя песнь. Давно уже слышит профессор голоса старых костелов. И по звукам ли, по историческим ли ассоциациям, но чудится ему из Кинтайя:

— Вижос нагинес, вижос нагинес...

(Это что-то о лаптях и лапоточках.)

Из Русне позвонче:

— Су дальгяйс су тинклайс... су дальгяйс су тинк-лайс...

(«С косой и сетью, с косой и сетью...» А ведь и на самом деле живут здесь косцы и рыбаки.)

С давних уж времен то ли молитву творит, то ли предостережения морякам вызванивает колокол Клайпеды:

— Каулей — марес, дуще — дангуй...

(Кости — в заливе, душа — в небе...)

Гудялис даже стихи об этом написал: когда мыслями удаляюсь в прошлое, я слышу созвон колоколов в душе, я всегда слышу его, погружаясь в тишину...

Когда-то пришлые из Южной Литвы пытались перенести на побережье вместе с хозяйственным скарбом и свои «сухопутные» привычки. Даже руту пробовали сеять, как, бывало, в своей Дзукии. Не получилось. Ни привычки, ни рута не прижились. Со временем, правда, перекроили себя дзукийцы на новый лад, но от снов, в которых видят свои рощи, речушки и поймы, так и не могут избавиться... А местных рыбаков Гудялис из тысячи других определит. У каждой династии своя походка, свои движения. Продуманный, направленный жест. Кто настроил их характеры? Кто отладил ритм?

— Вы хотите знать мое мнение о единстве природы и человека? — спросил, помнится, Гудялис при первой встрече. — Так вот, нити этого единения нащупываются людьми со дня сотворения мира. А меня же самого задело это еще в детстве, когда на лицо и на ладони упали дождевые капли и я всматривался в них, стараясь разгадать их тайну. Мне стало грустно и обидно за себя... Действительно, мы не знаем о себе самых простых вещей.

В блокноте моем после нашего разговора мелькали, казалось бы, далекие друг от друга слова и понятия: урбанизация, руссианство, культура традиций, наследственность, этнопсихология, давление пространства, живой пейзаж, исторический оптимизм... Разговор часто выскакивал за пределы века. Нити сами собой тянулись к именам Ключевского, Павлова, Уэллса (не фантаста, а психолога), Вернадского, Лихачева, Чюрлениса, Баранаускаса... Как связать все воедино? Произошел, однако, обратный феномен: чем больше отвлекались мы от прямой темы, тем зримее проявлялись ее корни.

— И все же в чистом виде наше единение с природой не сохранится, — говорил Гудялис. — Нити, конечно, эти нужны. Но темпы, ритмы сейчас другие. Не совпадают часто с природными. Возврат к природе? Это далеко не то. Новый возврат нужен. Качественно новый. Влияя на природу, мы заметно изменяем и себя. В каждом из нас сидят ее глубокие корни. Помните, у Гете: тот, кто хочет понять поэта, должен посетить его родной край. А я, между прочим, Грига люблю. Слушая его, вижу северные пейзажи. А когда сам попадаю на «созвучный» ландшафт, мне снова слышится Григ...

Я сказал тогда Гудялису, что в таком случае на Валааме, и вообще в Карелии, Григ просто преследовал бы его. А вот сейчас вспомнил об этом и подумал, что нет, не везде на острове Григ созвучен. Пожалуй, на Никольском скиту или на местности Кукко. А здесь, на Коневских озерах, «Песни без слов» Мендельсона, похоже, слышатся. У бухты Дивной и на лугу у фермы — чистые звуки жизнелюбивого Моцарта. На Скалистом берегу просится Рахманинов с его «Музыкальным мгновением». На Воскресенском скиту — Чайковский, видимо, налет традиционности: каждый день по нескольку раз звучит над Никоновской бухтой. А вот на Гефсиманском скиту — что? «Элегия» Массне? Впрочем, она и на Коневских озерах не спугнет ландшафт. На Элеоне, пожалуй, Бетховен прозвучит. Но это уже от настроения. Там ладожские горизонты далеко открываются, такая музыка может быть созвучна и горному ландшафту. Один скалистый обрыв с соснами, цепляющимися за жизнь всеми оголенными когтями-корнями, чего стоит.

Кстати, и художники выбирали созвучный себе пейзаж. Ну если не созвучный, как у музыкантов, — по профессиональному принципу, то гармоничный, что ли, соответствующий ритму и цветовым всплескам души и характера. Можно только на картины посмотреть и угадать, чем жил, чем дышал художник. Даже личные человеческие черты угадываются. Балашова не спутаешь с Боре-лем, Шишкина с Васильевым, Гине с Куинджи. Ну а Рерих вообще особняком стоит: его Валаам — это чистейший вариант памяти души, символ тоски и одиночества. Он вспоминает свое состояние в связи с островом, а не ландшафтную графику.

С современными художниками меня знакомила Лариса Николаевна Печерина, старший научный сотрудник музея-заповедника. Не воочию, а с помощью слайдов, проецируемых на стену в ее не по-монастырски уютной келье. На белом полотне один за другим появлялись то примитивно-натуралистический, то подчеркнуто классический, живописный Валаам. Но почти всегда не совсем реальный, а как бы желаемый.

За каждой картиной я хотел угадать автора и радовался в душе, когда полотно или рисунок оказывались созвучны моим валаамским мелодиям. Я не искал внешнего подобия, я ждал сходства мыслей, настроений, которые вызвала к жизни какая-нибудь не очень броская, не рекламная, но близкая мне душа почти забытого ландшафта. Она помогала мне угадать человека. И я вновь, как мне казалось, постигал смысл, увы, заезженного до бессмыслицы изречения Достоевского, что красота спасет мир. А как спасет? Объединит людей, научит их понимать друг друга, научит строить, а не разрушать? Так, видимо?

И тогда станет очевидным для многих, что красота ландшафта — понятие не только эстетическое, но и нравственное. Сберегая его, мы сохраняем не только материальное начало, не просто отдельное могучее дерево или пихтовую аллею, строение или яблоневый сад рядом с ним — мы спасаем гармонию жизни, ее духовные корни. А без них нам погибель. Может быть, и это тоже имел в виду Достоевский? Можно, в конце концов, вновь посадить крепкое дерево, построить красивое здание, но в них не будет тепла, не будет корней. Это будет лишь временная переправа через горящую реку для «верхних десяти тысяч», не знающих, откуда и куда они идут. Это будет клетка для избранных. Но для поколений людей, для целых наций такое забвение красоты и гармонии грозит обернуться вымиранием.