Карта сайта

ВЕРСИЯ

Глава, в которой автор размышляет о «душе ландшафта» и высказывает несколько иррациональное предположение, что для предков это, возможно, один из способов раскрыть себя, свое мировоззрение, свою душу перед далекими потомками.

...он спит. А под щекой его — тулуп,
Пропахший лесом. Этот запах острый
На склоне лет, сквозь дымку лет припомнит
И скажет, что отец — вот так же пах,
Когда войдет в знакомый с детства лес...

Юстинас Марцинкявичус

...Действительно, все взаимосвязано. И когда вживаешься в это единство, то каждый звук, каждая фраза, прочитанная ненароком или услышанная походя, все запахи острова, все, казалось бы, мимолетом запечатленные мгновения, в которых словно под «вспышкой» замирают и дивный пейзаж, и человеческие лица, и тоска бродячего пса,— все это легко сплетается друг с другом и, подчиняясь своей скрытой логике, образует нечто целое, которое мы, видимо, и называем жизнью. Может быть, может быть и так. Только не надо бы при этом суетиться: тогда и память проснется, и успеешь заглянуть в себя.

Любопытные состояния, однако, возникают на Валааме. Сидишь так в каменной келье со стенами полутораметровой толщины или в мансарде-голубятне, куда я потом переселился. Запах сирени сочится через неширокое окно в глубоком проеме. Или — в другом варианте — листья ясеня шелестят прямо перед твоим лицом, заглядывая в распахнутые створки. Или солнечный луч косит, или настольная лампа светит. Сидишь, читаешь, к примеру, из Ключевского: «В области опытного или наблюдательного познания... мы различаем две основные первичные силы, создающие и движущие совместную жизнь людей: это — человеческий дух и внешняя или так называемая физическая природа».

Хм! Совпадает. С валаамским состоянием совпадает. И как-то не хочется возражать знаменитому историку конца прошлого века и начала нынешнего и щеголять перед ним современным неукоснительным постулатом, зазубренным еще со школы, о первичности материи. Потому что, грешен, и у самого порою возникают мысли наподобие того, что валаамская гармония и красота — вовсе не самоцелью была для наших предков, а способом раскрыть свою душу. Этакая закодированная информация о собственном духе и мировосприятии. А вся эта «материя»: здания, храмы, сады, парки — как красивая упаковка, коробка для посылки в будущее. И каждое новое поколение — как почтальон, оно обязано нести коробочку с душой человеческой, добавляя туда по мере возможности частицу себя, и передавать дальше. Заблудится почтальон, заснет надолго или еще что с ним приключится (война, голод или тиран остановит) — и все, прервется цепочка жизни, что-то сломается в душевном механизме нации.

Может быть, все это очень условно, приблизительно, но я всегда замечал, что в тихой провинции с ее патриархальной дымкой и остатками «упаковки» из прошлого как-то легче бывает настроиться на душевный контакт с былым и подумать о предстоящем. Не отсюда ли, кстати, пошло это несколько иррациональное и условное, с намеком на душевную сообразительность: архитектура — музыка в камне или застывшая музыка. Но ведь этот всплеск души надобно еще и «озвучить», чтобы услышать. Все-таки «чужие» блестящие храмы, сохраненные в больших городах, скорее — онемевшая музыка. Они более похожи на антикварные вещи в стеклянных витринах, где все товары заслоняют друг друга, толкаются и рекламируют только себя. Где уж тут до тихой мелодии из далеких времен. Не потому ли и большинство великих людей, провозвестников века — этаких надежных «почтальонов», вышло из несуетливых провинций, где им и удалось услышать эту «музыку», а потом уж прислушаться к себе и понять свое время.

Ну ладно, душа душой, а оболочка все же необходима. Я раскрываю другую книгу, с автором которой только вчера путешествовал на остров Дивный и озеро Крестовое и вел, что называется, самый «материалистический» образ жизни, строго научный и доказательный. Нет, Александр Александрович Кучко, ученый института леса из Петрозаводска, далеко не сухарь. Но я ведь и не утверждаю, что душа — привилегия неучей, скорее наоборот— лишь глубокие познания открывают ее самое сокровенное.

Вот сейчас читаю, а вокруг меня струится медовый аромат вересковой поляны, по которой вчера брели вместе с Кучко и вели неторопливую беседу о насущном. Кстати, в книге Александра Александровича об этом тоже есть, только более рационально:

«Валаам представляет собой единственное на территории Севера место, где в значительных масштабах выполнены посадки ценных пород-интродуцентов, ставшие неотъемлемой чертой валаамского ландшафта. Этот вековой опыт имеет неоценимое научное и хозяйственное значение. Он заслуживает тщательного изучения, глубокого обобщения и, несомненно, внедрения в лесохозяйственное производство. Валаамский лес с его обширным для Севера набором как местных, так и инорайонных пород является богатым источником генофонда, значение которого с годами повышается».

Да, значение его, как и всего непреходящего и неповторимого, с каждым годом растет. И не просто в цене, а в бесценности.

Вот такой подарок пришел к нам из прошлого! Надо ли нам опять взвешивать на весах прогресса, что перетянет—материальное или духовное, сама бесценная коробочка или ее невидимое рациональным глазом содержимое? Убедились ведь уже на горьких примерах, что, не поняв и не оценив незримое, мы не сможем донести и саму коробочку. Не лучше ли горячо поблагодарить предков за столь щедрый подарок и подумать, как сохранить его на века. Ведь он принадлежит и другим, кто скоро подрастет и будет сладостно потирать руки в предвкушении чего-то очень хорошего: «Ну-ка, дорогие предки (это уже к нам), что вы там припасли?»

— Александр Александрович, а как все-таки правильно сказать: мед пахнет вереском или вереск пахнет медом? Что первично, что вторично? Наверное, для потребителя первый вариант больше подходит, для ботаников-второй? Антагонизм желудка и разума, — шутил я вчера, намекая на эту извечную относительность в нашем восприятии окружающего мира.

— Вы знаете, есть такое понятие — «медовый запах»...— серьезно начал было Кучко и вдруг, сняв очки и протирая их, рассмеялся.— Хм, это уж вам, литераторам, надо подумать... А если серьезно, вот вам пример из жизни, что чем пахнет для разных людей. Никаких теорий и эмоций, как вы говорите, один желудок — только план и потребность дня. Валаам до недавнего времени был одним из лесничеств Сортавальского лесхоза. Рядовым лесничеством. С обычным планом лесозаготовок и, как вы понимаете, со всеми вытекающими последствиями. Это трудно, видимо, объяснить теперь, но вот что поразительно: максимум лесозаготовок пришелся на год образования музея-заповедника. Что это? Случайное совпадение?

— Или месть «обездоленных»? — разозлился я.

— В общем, смудрил кто-то. До последнего времени очень увлекались здесь и так называемыми санитарно-выборочными рубками. В лесу полно елового валежа и сухостоя, а на дрова рубились живые деревья, «кубатурная» сосна. А вы ведь, конечно, знаете, как монахи с лесом обходились. Для строительства пользовались привозным лесоматериалом. Для сбора валежа проложили по всему острову дороги. Провели каналы, осушили определенные участки. Лес уже привык к этому водному режиму. Но стоило только нарушиться дренажу, обмелеть каналам — ослабли деревья, усилился ветровал. Заболотились луга, затапливаются дороги. Весь комплекс природный разваливается. А к науке, увы, обращаются чаще всего тогда, когда что-нибудь не заладится. Поздно уже бывает.

— Поэтому здесь и заповедовать следует не природу в чистом виде, а творение рук человеческих,—уточняю я очевидный в общем-то факт, но постоянно натыкающийся на устоявшиеся каноны и статусы.

— Да, функциональное зонирование — дело серьезное,— соглашается Кучко.— Конечно, лесохозяйственники за то, чтобы весь Валаам уложить в зону строгой заповедности — забот меньше, потому что такие зоны предусматривают полный покой. А мы за гибкую зональность. За то, чтобы и каналы, и дороги пожарные восстановить. То есть исходить из валаамских особенностей. Зачем же все хозяйство прятать от людей? Только для лесников и ученых? Но ведь Валаам уже потерял свое значение как ландшафт для строгой заповедности. Нельзя не учитывать социальных моментов: места рыбалки для местных, сбора брусники, малины на островах. Мы исходили из трех позиций в определении своего варианта зонирования. Из исторически сложившейся ситуации, во-первых. То есть учитывали, где менее посещаемые места. Второе — где нет исторических памятников. И в-третьих, выбирали наиболее уникальные, типичные для природы острова участки. И обязательно учитывали интересы местного населения. Думаю, все было логично. Я никак не предполагал, что будет какое-то сопротивление. К сожалению, многие еще не знают, что такое заповедник или заказник. Для чего они создаются.