Карта сайта

ЛАД - часть 2

По валаамской описи, составленной в 1715 году капитаном Кексгольмского батальона Василием Доможиро-вым, в ту пору на острове была лишь часовня, «жителей три двора крестьянских и двор бобыльский». Но в конце XVIII века митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Гавриил запросил из Саровской пустыни иеромонаха Назария и, когда ему возразили, дескать, тот «слаб умом и неопытен», настоял на своем: «У меня много своих умников, пришлите мне вашего глупца». За двадцать лет правления Назарий положил прочное начало, можно даже сказать «железный» устав и каменное основание, потому как после него монастырь прослыл своей строгостью и в нем почти не оставалось деревянных построек.

Пройдет немного лет, и на острове появится еще один «глупец» — тверской крестьянин Дамиан Кононов на миру, чтобы за два десятилетия пройти валаамскую иерархию от послушника до игумена, безропотно испытать самые тяжкие послушания в труде (был и конюхом, и сапожником, и садовником, месил квашню в пекарне), прослыть «тверским медведем», за свой нрав и непреклонность, на сорок два года стать настоятелем Дамаскиным и прославить обитель суровостью нравов и небывалыми творениями рук человеческих.

За годы его «деспотизма» два рубля монастырского кошелька превратятся в 200 тысяч рублей банковских вкладов при ежегодном доходе 100 тысяч рублей. Валаам расцветет до небывалых высот, земля взрастит невиданные урожаи. А газеты тех времен захлебнутся в восторгах: «Надо видеть, чего могут достигнуть в тяжелейших условиях твердая воля человека и его мудрые дела. Облагорожены дикие леса, проложены дороги, осушены болота, возделаны обширные поля и хорошие покосы, прекрасные сады и огороды. Все строения красивы, прочны и удобны. Здесь есть на что посмотреть и на что удивляться».

Сам же Дамаскин, назначающий на главные должности и подыскивающий себе помощников не по «ангельскому чину», а по способностям и сметке, «много претерпел неприятностей... и даже не раз покушались на жизнь его». Но настоятель был тверд духом, хитер и лукав— на труд праведный он мог поднять и ленивца со спесивцем. Едва ли кто даже из пришлых богомольцев смел отказать ему в этом, когда после трапезы игумен вставал и «просил» всех помочь в саду или потрудиться на огороде и при этом сам направлялся на грядки наравне со всеми.

Любил труды игумен Дамаскин и не любил праздность, даже если она прикрывалась религиозным рвением. Запретив отшельничество, настоятель поставил скиты по всему острову, где ищущие уединения находили забвение в трудах на пользу обители и могли прокормить себя делом рук своих. В монастыре каждый имел трудовое послушание, соответствующее его навыкам и прегрешениям. На особо тяжелые работы: рытье каналов и дренажных канав, разработки в каменоломнях, возделывание кирпича, строительство зданий — направлялись чаще наемные труд-ники и монахи-грешники по трудовому послушанию и, как потом выяснилось, приносили обители самые большие доходы.

Впрочем, деньги текли и от пожертвований, и от многочисленных ремесел. А иногда росли прямо из земли, которую предварительно ублажали своими руками монахи и трудники. Как уверяли очевидцы, валаамцы — серьезные люди: «счет их без дробей, время для них слишком дорого». В страдную пору на сельхозработы привлекались помимо сорока мирян, нанятых на круглый год, еще и до тридцати женщин, коим в помощь давались монахи из мастерских и даже певцы из хора. Да и тому не удивишься: 500 гектаров земельных угодий, стадо из 70 дойных коров, табун в 60 лошадей ухода и заботы требовали. Так что даже и с отдаленных островов приходилось покосы приглядывать.

На сон выходило в сутки едва ли часов по пять, оставшихся от трудов и молений. Но, ко всеобщему удовольствию, уже ничто не отвлекало их от снов праведных, ибо уже к десяти часам вечера запирались ворота монастыря и, по заверениям особо удивленных этим обстоятельством гостей и приезжих, кругом царила тишина, чистота и порядок, а «клоп и блоха преследовались здесь с ревностью воистину утешительною». И пусть не удивляет упоминание о клопах рядом с цифрами денежных доходов, потому как мелочей не может быть в хорошем хозяйстве, а монашеский аскетизм вовсе не означал забвения мирского быта. Взять хотя бы водопровод монастырский, утопающие в сирени и акации дворы, аккуратные ряды цветников и куртины розариев вокруг скитов, зеленые колоннады аллей. Или трапезу: скромную, но сытную, с блюдами на «четыре перемены» — не в утеху брюху своему, а для восстановления сил телесных. Или плоды и разнотравье аптекарского сада, которые не только глаз радуют, но и здоровье укрепляют. А спелая земляника, горстями засыпаемая в котел с чаем, которым баловали работников на сенокосе? А жаркая банька и холодные купания в озерах? А воздержание от вина и неприятие курева? Нет, что ни говорите, а заботы о спасении души у валаамцев шли вровень с самыми что ни на есть мирскими плотскими потребами.

А если мирскими, то ясно, что вбирали такие потребы многое и из той, неостровной жизни. Идиллическая картинка монастырских отношений при Дамаскине — хозяйского к земле и смиренного к вере — не должна вводить в заблуждение относительно других сторон монашеского быта и идеологии. Об этом уже немало рассказали авторы, снаряженные каждый своим временем и определенной задачей. Действительно, быт зачастую становился мерилом духовного благополучия или кризиса монастырской жизни. Менялись времена — изменялись устои. Взлеты уживались с падениями, высокое соседствовало с низким. Земля как земля. Люди как люди. Остров никогда не мог окончательно избавиться от материковой тени...

Удивляло другое. На могильной плите монаха Сера-пиона, пробывшего на Валааме 43 года и умершего 79 лет отроду, можно прочитать: «С любовью много трудился при каменоломнях и без малейшего смущения ожидал и встретил смертный час». Чуть ли не полвека ручного каторжного труда в каменоломнях! На добровольных началах, как мы теперь сказали бы. Труд в радость? Или что-то другое? Очевидец Иван Шмелев назвал такое подвижничество «способностью русского человека стойко и упрямо служить своей идее». Не раз ему приходилось видеть монахов, «без надзора работающих до кровавого пота...»

Давно уже на Валааме не говорят о «чуде небесном». Поняли, что у валаамской яблони нет монашеского звания. А если бы и было, что из того? Не говорить же всерьез о «буржуазной» траве, как в тридцатые годы. Оказалось, что и коровы в свое время мычали не по религиозным мотивам, а от изобилия молока в вымени. Если и есть чудо на Валааме, то не по Библии — человек сотворил эту землю.

На голые скалы, на лысые луды бросали мелкие камешки, сверху настилали хворост, лесной перегной, солому, присыпали все щебнем и золой с добавками извести. Получившуюся подушку покрывали слоем земли от полуметра до двух метров. Привозили ее с материка лодками, баржами, а нередко и прихожане в мешочках. В особых случаях такой участок обкладывали с торцов диабазовыми плитами, которые, нагреваясь на солнце, долго держали тепло для корней растений.

На такой земле удалось взрастить небывалые для севера сады, заложить огороды не только на центральной усадьбе, но и около всех тринадцати скитов, разбросанных по архипелагу. На пашнях — а их было сто пятьдесят гектаров — сеяли рожь, овес, ячмень. Из овощей — картофель, лук, репу, свеклу, горох, капусту. В парниках выращивали арбузы до восьми килограммов, тыквы до двух пудов, дыни, помидоры, огурцы. В садах урожаи доходили до двух тысяч четвериков в год. Здесь плодоносили более пятисот яблонь восьмидесяти сортов, вишня, груша, смородина пяти видов, сорок два сорта крыжовника — до шестнадцати килограммов с куста брали, малина. Всего более двух тысяч ягодных кустарников. А с одной гряды в семь сажен брали садовой земляники «президентской» более двадцати килограммов. За свои труды валаамские садоводы и огородники не раз получали медали и награды на выставках в Петербурге и Париже...

Да, все от земли, без нее никак. Она, видимо, и жизнь должна вдохнуть в холодные камни памятников, в задремавшие леса и остывшие наши души.

На Валааме я живу в четырех измерениях. В душе — «записочка из прошлого» в виде старых фолиантов и «натурной съемки» с местности. В памяти — недавние хмурые десятилетия острова. Перед взором — его сегодняшний день. А в руках — «документы» о будущем.

Так и видится мне Валаам в этих временных плоскостях. Более того, хотя и обозначены в бумагах 120 памятников, подлежащих реставрации, я их не воспринимаю по отдельности. Для меня весь остров — памятник. Во всех координатах: и во времени, и в пространстве. Как-то странно звучат споры, что важнее — архитектурно-историческая среда или современные бытовые условия, сами строения или природа вокруг. А отношение к земле, вся система хозяйствования на острове — разве это не памятник? Между прочим, известная шутка дьявола: он выкидывает вперед две руки — выбирайте! Но и то и другое — ошибка, когда берется по отдельности. Вот в чем штука-то. А кто свяжет все воедино?

Тут на собрании кто-то правильно сказал: мы реставрируем каждый памятник отдельно, а надо бы архипелаг в делом. Как-то проглотили эти слова, не задумались особо. А в этом, может быть, и есть вся правда Валаама: отладить жизнь на острове, тогда и памятники оживут. Все — от людей, от их взаимоотношений между собой, от их отношения к труду, от жизненного уклада, своего рода кодекса нравственности и духа, которые тоже можно считать историческим памятником, если под этим понимать, как в словаре у Даля, все, что помогает помнить или поминать дело...