Карта сайта

ЛАД

Глава, в которой гармония сущего на земле предстает перед автором как категория нравственная и вновь открывается истина: каковы люди — такова и земля.

Да, в бога Чехов не верил, но вел себя на этом свете так, чтобы на том свете богу понравиться...

Виктор Конецкий

Над моей головой под скрип дряхлой лебедки раскачивается огромная бадья со строительным мусором. Вопрос о жизни и смерти уже не стоит, потому что за несколько секунд до этого чуть ли не под ноги с крыши грохнулось ржавое ведро, набитое обломками кирпича и штукатурки. Я делаю два шага влево, и мне, похоже, уже ничто не угрожает — бес два раза шельму не метит. Однако, вопросы, приготовленные к разговору со строителями как-то сами собой вылетают из головы. В мгновение ока из бойкого интервьюера я превращаюсь в задумчивого философа. Бадья все еще покачивается на уровне верхнего карниза и методично отбивает изрядные куски новенькой штукатурки от недавно восстановленной стены Водопроводного дома. На крыше суетятся строители, видимо, вполне резонно сообразив, что эти вот их деяния совершаются отнюдь не во славу знаменитого памятника валаамской архитектуры.

Я медленно выхожу на просторный затопленный солнечным светом зеленый двор (а может быть — пустырь или площадь?), где мирно пасутся, пощипывая травку, две лошади, поднявшие было головы на шум, но тут же успокоившиеся и продолжившие свое привычное, веками предначертанное занятие. И Спасо-Преображенский собор справа, и тихое монашеское кладбище, притулившееся к монастырю, и мощный кирпичный Работный дом на другом конце двора, и эти мудрые лошади, и звенящая тишина знойного пустыря, и ленивые мысли о суетности и кратковременности бытия — все смешалось в те минуты. И не таким уж далеким кажется прошлый век — все, что есть вокруг, все, чем дышится, о чем думается, могло уместиться, скажем, в один из дней июля 1887 года.

...Еще крепки строения Водопроводного и Работного домов, еще слышны удары молота о наковальню из кузни, что ближе к берегу Монастырской бухты, еще бронзовый (или медный?) архангел Михаил, растиражированный и вознесенный на высоких жердях по углам кладбища, собирается будить своей трубой души усопших на суд праведный, и буйный костер сирени над могилой католички Камиллы еще источает тончайшие ароматы, неизменные в веках, словно призванные своим одурманивающим облаком обнимать и объединять эпохи и время.

Все уместилось бы. И храмы, и райские сады, и диковинные аллеи, и несеверные урожаи пашен и огородов, и хозяйственные дворы с многоликостью и разношумьем творимых там работ. И нам осталось бы вслед за очевидцем тех лет Иваном Шмелевым воскликнуть: «Чего только нет на Валааме!» А затем взять себе в гиды для пущей достоверности живых свидетелей той поры и пройтись по их горячему следу.

Только не утомит ли нас, обремененных, эта пыльная дорога через столетие? Сможем ли смирить свой «космически-ядерный» гонор и заглянуть в прошлый век? Ведь Валаам, как утверждал Николай Лесков, «место серьезное и живут там люди, про которых надо говорить неспешно и подумавши».

Когда пробудимся? Рано поутру, вместе с монастырскими колоколами, созывающими на полуночную службу, или подремав еще три часика и дождавшись шести ударов «рабочего колокола»? Начнем, пожалуй, сразу с трудового дня — у нас иные заботы.

Куда пойдем? На смолокуренный завод или кожевенный, что по дороге на Никольский остров? Там, кстати, сможем на ремонтные работы в доке глянуть. Или хотите здесь, у собора, осмотреться? Вот там, во внешнем каре, расположены различные мастерские: иконописная, резная, сапожная, переплетная, ну и прочие. Там и хлебопекарня, фотография, рухлядная, библиотека, канцелярия. А может быть, от Водопроводного дома начнем? Там «механическое сердце» острова — паровая машина. Она насосами подымает воду из Монастырской бухты на 25-метровую высоту и расталкивает ее по трубам-жилам, по всем отсекам монастыря. Она крутит через привод станки многочисленных мастерских, мелет зерно, пилит доски.

«На Валааме вы можете встретить любое ремесло,— сообщает один из гидов-очевидцев Иван Шмелев. — Здесь есть портные, токари, столяры, маляры, кровельщики, резчики по дереву и металлу, медники... На Валааме работает несколько заводов: кирпичный, свечной, кожевенный, скудельный, гончарный, фабрика приготовления сукон, лесопильня, конный завод. В огромных печах обжигают мрамор на известь, жгут уголь, гонят деготь, добывают скипидар, который, в количестве 300 пудов, составляет для Валаама предмет торговли. Прекрасно рубят и шлифуют гранит и мрамор разных сортов, которые также являются предметом торговли... Валаам — точно маленький промышленный городок, убежавший от мира...»

И — пошло-поехало, наперебой рассказывают, зазывают удостовериться очевидцы. Об особом кирпиче, который «вдвое против наших» — каждая штука весит 15 фунтов, причем в каждой из четырех печей обжигаются 7800 таких кирпичей. Говорят о том, что для заводов и литейных мастерских приготавливается и огнеупорный кирпич из своего кварца, шпата и покупной боровицкой глины, который «в деле оказывается крепче английского». Однако при этом отмечают, что, возводя свои дворцы, монахи «даже до щегольства доходят»: не удовлетворяются чуть ли не крепостною толщиною стен, они еще обшивают их фундаменты своим тесаным гранитом.

Да вон взгляните на Работный дом для наемных труд-ников. Кирпичный, мощный, с гранитным цоколем. Взвоз каменный на второй этаж. В доме теплая конюшня с сеновалом на содержание ста лошадей, там же хранятся экипажи, инвентарь пожарный. Тележная мастерская здесь и еще кое-какие. Все по-хозяйски: кладка под расшивку, скромен декор фасада, но и тут не без щегольства — карниз из «сухариков» или кирпичные розы над окнами.

Все уместилось бы в тот июльский день 1887 года. Разве не пугали бы тогда сегодняшние заботы, не тревожили бы познания о будущем? Мы уже знаем, что совершено или, наоборот, не совершено за эти годы. Мы уже обременены грузом новых представлений о жизни — они-то, видимо, и не позволяют нам с легкой душой и чистой совестью хотя бы на мгновение переместиться во времени, окунуться в далекий патриархальный быт и насладиться июльским днем...

— Отведи лебедку, черт тебя за ногу, — заорал кто-то на крыше Водопроводного дома и окончательно вернул меня в июль 1987-го.

Почему люди так упорно возвращались на суровый скалистый остров? Если даже брать за отсчет первое достоверное упоминание о Валаамском монастыре в Новгородской летописи под 1329 годом, то и с тех пор судьба не миловала островитян. «Не раз меч шведа посекал главы святых отшельников и пламень войны обращал в пепел мирные их кущи, светильник монашества по временам едва мерцал в дебрях валаамских: страшный 1611 год, казалось, кровию угасил его навсегда. Но прошло сто лет, и мощным манием Великого Петра он снова на святых горах...» Люди с поразительным упорством возвращались на свои пепелища. Отстраивали кельи и церкви, отливали колокола, вновь поднимали землю.