Карта сайта

ВСПЛЕСКИ - часть 2

У всякого времени свои песни. Но нам-то, нынешним, давно бы пора понять, что статью Новорусского диктовало время, и не передергивать ситуацию. К приезду его на остров расцвет Валаама уже миновал. К тому времени разлагались не только монастырские устои, но и государственные. Об этом, кстати, есть оговорка и у автора статьи: «За 25 лет, после того, как сошел в могилу игумен Дамаскин, ничего не сделано в интересах расширения и улучшения его предприятий».

А что зачастую делаем мы, читатели истории? Цитируем «места из Новорусского», наиболее угодные (кому? чему?), подходящие к текущему моменту. Этакий «взгляд и нечто». Мы на скаку приоткрываем «завесу истории» перед доверчивыми туристами, обалдевшими от экскурсоводческих «открытий». И о времени забываем, и об авторской задаче. Оговорку автора тоже облекаем в некую «фигуру умолчания». Отчего бы это? Чаще, конечно, не со злого умысла, а легковесно, походя (неизвестно, правда, что страшнее!) ставим крест на опыте прошлого, на земле, сотворенной руками людей. Мол, такова историческая объективность: ложная идеологическая платформа обрекла остров на вымирание. И все там ложь, все «не наше».

Пора бы нам «совлечь с себя ветхого человека», обновиться душой и разумом, довериться самим себе в оценках былого и минувшего. Нет, не о пропаганде «душеспасительного хозяйства» печемся, не устои монастырской обители прославляем, когда лезем на пыльные полки архивов. О валаамской земле думаем, о забытых провинциях, из коих и состоит, в сути своей, вся Россия, об опыте человеческом, о живой душе и вере в лучшее. По крупицам выискиваем в старых «сомнительных» книгах Неми-ровича-Данченко, Шмелева, Ваучского, в фолиантах («ах, богословных!»), изданных иждивением Валаамского монастыря, бесценный опыт жизни иа этом острове. И находим. Вот что может сделать на этой земле человек, одухотворенный единой верой! Не обязательно же верить только в бога — есть вера в себя, в свои силы, в дедовские заветы и навыки, которыми они наделили нас.

Надо бы крупными буквами написать и развесить плакаты в кабинетах наших «провинциальных идеологов» слова академика Д. С. Лихачева: «У нас бытует мнение, будто монастыри были рассадниками мракобесия. Но кто же переписывал книги? Кто вводил новые системы хозяйствования, как, скажем, на Соловках? Кто выводил новые сорта плодов? Проблемами генетики и селекции именно в монастырях занимались еще в Древней Руси!»

Получается, что монастыри в свое время силами крестьян подняли землю, а тень от тех же монастырей иссушила живые ростки на ней. Под этой тенью справно жили и ловко прикрывали ею свою беспомощность и хозяйственную несостоятельность новые «землепользователи» последних десятилетий: «Вы что! По-монашески жить нас учите?»

— Почему мы не хотим воспользоваться тем, что люди делали уже более ста лет, и делали хорошо? — спрашивает Анатолий Михайлович Свинцов с трибуны министерской коллегии, которая была призвана обсудить генеральный план развития Валаама на ближайшие два десятилетия. — У нас есть вековой опыт ведения хозяйства на острове. Прекрасные результаты. Если бы их не было, мы сегодня не собрались бы здесь.

На Валааме я не раз задавал себе вопрос: что же все-таки подтолкнуло нас, заставило пробудиться и обернуться на прожитое? Коллегии собираются, «вспоминая» забытое. Генпланы развития провинциальных столиц составляются. Инициативные группы защитников истории всех мастей — левых и правых, зеленых и розовых — растут, как грибы после долгожданного дождичка. Мода? Еще один клапан — пары выпустить? Устали от гула — потянуло на что-нибудь патриархальное? Может быть, кому-то и хочется смикшировать и сыграть на этих полутонах, только не получится музыки. Ударники, барабаны, трубы или литавры нужны. Прав академик Лихачев: мы дошли до крайности, отрицая прошлое! А прошлое, как и далекое, растеклось по тихим уголкам: «история мидян темна и непонятна». Но что-то изменилось. Люди нынче живут не только на своем клочке, а словно бы во всем мире, не только в своем веке, а и во многих столетиях. Вот Валаам — как точка соприкосновения прошлого и будущего. А мы — на стыке. Мы — на распутье. И хочется оглянуться назад, чтобы по вехам истории, как по ориентирам, обозначить предстоящий путь.

Мой валаамский архив растет. Но вместе с ним растут досада и горечь, что знаю так мало. И многое уже никогда не откроется. Оно утонуло во времени и эпохах. Как за спасительные соломинки цепляюсь за штрихи, сохраненные собственной памятью и воображением.

...Экскурсоводы заволновались:

— Нет, вы нам скажите, как говорить надо? Чтобы у всех все одинаково было.

— Ну ладно, записывайте. Валаамский архипелаг состоит из более пятидесяти островов. Общая площадь — тридцать шесть квадратных километров. А собственно Валаам— почти двадцать восемь, он самый большой. Есть и маленькие островки — по одному гектару и меньше. Записали?

— Они «кабаками» называются?

— Да, пошло такое название. Гуляк на Валаам не пускали, так они на маленьких островах пикники устраивали.

— А про протяженность Валаама как будем говорить?

— Говорите: восемь на десять кэмэ. О людях можно так сказать: постоянно живут на острове четыреста шестьдесят человек. Детей — около ста, пенсионеров — тоже около ста. Летом, в сезон, людей, конечно, больше — тысяча с лишним. Строители, реставраторы, «воопикн», студотряды и прочий народ. Это без туристов. Когда был интернат для инвалидов на острове, то доходило до тысячи двухсот человек.

— А при монахах?

— Тоже за тысячу переваливало.

— А по периметру весь архипелаг?

— Берега очень изрезаны. Так что говорите, что около ста пятидесяти километров.

Шло очередное натаскивание новоиспеченных экскурсоводов — семинар, как называлось официально такое мероприятие. Я любил ходить на эти сборища. Калейдоскоп цифр и фактов. Они стучат по голове, как град по крыше. Эти ледяшки на душу, конечно, не положишь, но все равно — приобщает, как говорится. Особенно когда кто-нибудь свеженький и неискушенный пропищит:

— А скажите, пожалуйста, как все-таки говорить, кто все это создал? Ведь про монахов...

— Говорите так: это не чудо, это не бог создал, все кругом — результат труда крестьян в монашеской рясе. Здесь трудились паломники, богомольцы из ближайших земель. В общем, эксплуатация наемного труда. Чаще всего бесплатно. За похлебку из общего котла...

— А вот меня вчера спросили: как на Валааме собираются отмечать тысячелетие православия на Руси? Что мне было сказать? Я и так и этак...— пожаловался «тертый калач», чем вызвал немалое замешательство в рядах даже стойких атеистов.

Поискали подходящие версии, на этом и разошлись. После официальной части, как правило, идут толковища. Байки сыплются со всех сторон. К примеру, о новом безалкогольном напитке под названием «Экскурсо-водка». О заблудившейся молоденькой «гидессе», которая не только группу свою потеряла, но и сама заблудилась, и ее, зареванную, одичавшую, искусанную комарами, нашли через несколько часов в двух шагах от Всехсвятского скита. О пьяненьком туристе, который самозабвенно поглаживал сугубо «нашенский» железобетонный блок пирса и, призывая публику в свидетели, в который уж раз гнусавил: «Это же надо так! Такую кладку раньше умели делать!» О дамочке, которая «вся из себя» и «очень хочут свою образованность показать», а потому, закатив глазки, спрашивает: «Вот вы сказали, что у монахов был обет безбрачия. А как же они сохраняли свою популяцию?»

Остров каждый день, да что там день — каждый час поворачивается новой гранью.

— Это вы там, в столицах, никак не доаукаетесь друг до друга, а у нас не спрячешься, — пристально глядя на меня, словно желая что-то выпытать, размышляет Сергей Мишенев, мастер дорожного участка на Валааме.— Мы знаем, кто есть кто, на что способен. В конце концов, мы имеем возможность заглянуть друг другу в глаза и кое-что понять. Не только по-государственному на человека можем посмотреть, но и по-человечески. Душа в душу. Многие ли на материке имеют такое благо? Вы лишь угадываете друг друга, а мы — видим воочию.

— Но у вас зато и проблемы лежат одна на одной, толкаются, — замечаю я и даже не предполагаю, что мой собеседник так возгорится.

Полгода назад он сжег свои дневники: «Кому они нужны?!» Устал? Остыл? Не похоже. Вот и сейчас вскипел:

— Рассказать? Хочу знать, прав я или не прав. Мне надо разобраться, чтобы я мог жить и работать дальше.

Его рассказ—особая история. Но я обратил внимание, что его исповедь стала своеобразной нитью, на которую легко нанизывались картинки валаамской хроники. Ми-шеневскнй максимализм не то чтобы открывал мне голую правду, но помогал угадывать ритм островной провинциальной жизни. О, это особый ритм! У этой жизни даже интонация своя. И звуки, и запахи свои. Даже молчание особое.

Не зря же, по версии писателя Андрея Битова, литератор работает не со словами, а именно с молчанием. Сегодняшний день еще молчит. Его предстоит высказать. А это очень нелегко — быть свободным, когда свобода вроде бы уже есть. Во всяком случае, ее не надо завоевывать, разве что только отстаивать. Но предстоит постичь молчание...

Захожу в келью к знакомому художнику-реставратору по иконам Владимиру Павловичу Макарову — кстати, со своим однофамильцем, Борисом Владимировичем, они недолго искали дорогу друг к другу. Где еще могут встретиться ленинградец и москвич, если их души настроены на одну тональность? Для души — Валаам пригоден.

Напоил меня чайком Владимир Павлович и говорит:

— Ты знаешь, если хочешь в Валааме разобраться, поговори с людьми. Они хоть и молчат, но совесть-то у них еще жива. Не смотри, что иной раз слова не те говорят, молчат-то все равно о своем.

Доверие у народа не так-то просто завоевать. Почему же — завоевать? Его заслужить надо, доверие-то это. Долгое время и мне было не очень уютно на острове, пока местные, похоже, не разобрались, что к чему, и перестали отвечать дежурными штампами, как туристу, — охотно и обо всем, по заказу, но и ни о чем одновременно. Каков вопрос — таков ответ. Самое, пожалуй, оскорбительное для людей сталкиваться с праздным любопытством к их судьбе и жизни. О здоровье — куда ни шло, это — мимо ушей. А они чуют, на версту чуют, кто и с чем к ним пожаловал.