Карта сайта

ВСПЛЕСКИ

Глава, в которой штрихи прошлого (услышанные, прочитанные, увиденные) вдруг собираются вместе и помогают автору в его размышлениях.

Когда же сном объята голова,
Читаю грез я повесть небылую,
Сгоревших книг забытые слова
В туманном сне я трепетно целую.

Иннокентий Анненеский

«Вода, вода, кругом вода» — Валаам посередине.

— Наш остров — как корабль в автономном плавании,— сказал мне как-то председатель поселкового Совета Анатолий Михайлович Свинцов, всего год назад избранный на эту должность. Но потом, призадумавшись, добавил: —И все же автономия наша относительная. Под многими ветрами живем...

Вокруг острова, однако, пока — миражи и туманы. Это в прямом и переносном смысле. Для туристической экзотики они, может быть, и хороши, но самому острову жить и с Большой землей связь держать явно мешают.

Когда Валаам пребывал в забвении и почти все пути-маршруты скользили мимо него, он покачивался однноко на ладожской волне, не часто напоминал о себе и хлеба, как говорится, до поры до времени не просил. Этакая «запятая» на карте крупного, очень крупного масштаба. Но, как известно, чем выше кресло, тем мельче выглядит карта. С общих планов и схем грандиозных строительств и эпохальных свершений такие «пушинки», вроде Валаама, как правило, долгое время просто сдувались или великодушно не замечались, как досадные соринки на листе, где предстояло рисовать новую жизнь.

Однако вот, прямо на наших глазах, задул все же свежий ветер, разорвался клочьями туман, кое-где еще, правда, закрывая видимость, заскрипели переборки корабля и зашевелилась команда. Миражи приблизились и оказались оптическим обманом на пустом месте. С закачавшихся кресел уже несподручно стало смотреть общим взглядом на общие схемы, пришлось взяться даже не за лупу, а за более серьезный оптический прибор и пристально всмотреться в эти точки, запятые и прочие «провинциальные пушинки». Оказалось, что там еще что-то шевелится и живет.

Получалась картинка из немого кино. Стоят какие-то старые здания и храмы. По разъезженным дорогам бродят лошади и собаки. Трепещет листва могучих вековых деревьев, сады роняют перезрелые плоды. А в безымянных, во всяком случае не помеченных на общей крупной карте, озерах и прудах все еще ловится рыба. Стоят на косогорах какие-то бородатые молодые люди с мольбертами, наклоняют головы, разглядывая местные ландшафты и рассыпающиеся храмы. На парковых скамьях и на завалинках молча сидят люди. Другие ходят, что-то латают: крышу ли прохудившуюся, забор ли покосившийся. Иные размахивают руками друг перед другом, видимо спорят. О чем молчат? О чем спорят?

Эта картина из немого кино походит на живой музей из прошлого, где экспонаты не торчат по углам недвижными мумиями и муляжами, а двигаются, беззвучно шелестят, чинят сами себя и даже размахивают руками. Отними это движение, природу вокруг — и все на самом деле превратится лишь в холодный экспонат, в памятник над могилой. Но все это, оказывается, еще живет, идет рядом с «общей схемой» и планами «перестройки», дышит пусть и несколько патриархальной, но своей органичной жизнью, удобной, видимо, и разумной, целесообразной, проверенной веками и завещанной нашими мудрыми, любившими нас и желавшими нам добра и лучшей доли предками.

Эти провинциальные оазисы лежат в стороне от широких дорог. Их не задевают масштабные новостройки, не спешит осчастливить бешеным кошельком современная индустриализация, даже всеохватный «агроналет» выбрасывает сюда лишь десант на недолгий срок — пока не выдохнутся местные пашни, не заболотятся луга, не повымрет скотина. Нет здесь дыма, гари, грохота — но нет и внимания от властьимущей стороны.

Однако так уж судьбой положено: не минуют этих мест ни «птички залетные», не прижившиеся на Большой земле, ни пух и перья социальных катаклизмов, ни всяческие дары и издержки цивилизации. Не обходят стороной ни указы, ни приказы, ни строгие формуляры, привносящие зачастую в провинциальную жизнь не столько лад и стройность, сколько недоумение и растерянность. Как совместить, как увязать дедовские наставления и внучьи капризы?

Каждое время писало о Валааме по-своему. В этом не только личностный взгляд, но и знак «дозволенных речей».

Я раскапываю свои валаамские архивы. Чего только тут нет. Взгляд справа, взгляд слева. И сверху смотрели, и даже — изнутри. Но земля-то при этом оставалась прежней и неизменной. И слова о ней — это еще не суть ее. Как же добраться до сути?

Вот корреспонденция из прошлого века, из газеты «Московский листок» от 17 июня 1887 года. Ровно сто лет назад!

«Шесть месяцев здесь суровая зима. Ветер, разгулявшись по обширным льдам Ладоги, свистит и гудит с ужасною силою в темные окна келий, и серенькое утро, едва заступив ночь, снова сменяется темнотою. Тогда здесь завидное место уединения и молитвы. Вдали от всякого мирского жилья молящихся не тревожит чуждый молитве мир страстей и суеты.

В половине третьего часа ночи раздается звон колокола. Монахи сходятся в церковь посреди глубокой ночи. Один фонарь только горит посреди двора. Церковь слабо освещена несколькими тоненькими свечами, и замогильный голос чтеца да унылое пение раздается среди темной ночи вместе со свистом ветра и шумом леса.

В половине пятого кончается служба, но более усердные продолжают молиться у себя в кельях. В семь часов раздается призывный колокол, и мрачная церковь снова наполняется. Следуют утреня и обедня.

В одиннадцать кончается обедня, и монахи попарно выходят из церкви. Впереди идет игумен. Они входят в трапезную. Это большая комната с длинными рядами столов, с иконостасом во всю стену, а по другим стенам с изображениями святых. Посредине возвышается кафедра, с которой читают жития святых, катехизис и поучения. Монахи поют «Достойно есть» и чинно усаживаются за стол; игумен дает звонок. Послушники быстро, один за другим, выбегают из кухни и с молитвой ставят кушанье на стол, а на кафедре монах замогильным голосом читает «житие».

Кушаний на обеде бывает четыре: кислая капуста или холодная рыба, щи, похлебка из крупы или рыбы и каша. Во время постов рыбы не бывает, а в строгие посты не дают даже масла. В скоромные дни дают молоко. Кушанья всегда приготовлены вкусно, а в большие праздники даже роскошно, например, дают уху из осетрины.

После трапезы монахи занимаются своим делом, кто в библиотеке, кто на заводе, кто плетет, режет, чинит одежду. В четыре часа вечерня. С вечерни идут на ужин в трапезную. В последний раз после трапезной собираются в церковь на поклоны. Ни пения, ни возгласа, вся церковь только бьет земные поклоны, а колокол монотонно все время звонит. В десять монастырь утих, только одни звонарь зорко следит за часами и звонит их число».

Так что же такое — валаамское хозяйство? Как все-та-ки на этих северных скалах, при «шести месяцах зимы» умудрились вырастить сады, парки, аллеи, поднять пашни и луга, развести скотину? Даже рыборазведением занимались.

— Какие сады были! А луга, пашни! — говорит нынешний председатель Валаамского поселкового Совета Анатолий Михайлович Свинцов. — По всему острову каналы и дренажная система. Целая сеть дорог и троп, благодаря которым люди следили за лесом и оберегали его

от пожаров. Сегодня все это в запустении. И пора нам всем наконец понять, что это за земля! До людей надо донести эту мысль. На сегодня это главное. Даже если расставить автоматчиков вокруг заповедных зон, они не уберегут Валаам...

Очень долго люди как-то скептически посматривали на такое единение с землей, бросали небрежно: «Это все натуральное хозяйство». Ушли от земли. А к чему пришли?

«Крах оплота мракобесия!» — объявили в газетах в сороковом году, когда «уходя с острова, благочестивые монахи разгромили свою обитель». Но остались здания, часть библиотеки, хозяйственная утварь, иконы. Остались сады и редкостные деревья, аллеи. Осталась возделанная земля. Увы, хозяина не нашлось.

Оплот мракобесия—-значит, все кругом «не наше». Красота земли — и то, видимо, рассматривалась как «тяжелое наследие». Нет, не умеем мы читать историю. От старого ушли — к новому еще не пришли. Что брать, что оставить? Вот и стоим в сомнениях. Кого напоминаем — Буриданова осла или Геркулеса на распутье?

Революционер Михаил Новорусский в начале века так же, как мы сейчас, пересек Ладогу с юга на север, от Шлиссельбургской крепости, где пробыл узником двадцать лет. Из одного заточения — в другое? Нет, Валаам стал для него местом размышлений. Кстати, не он один выращивал свои идеи на заброшенном далеко в озеро провинциальном островке. Чуть ли не с шестнадцатого века Валаам стал такой люлькой для мыслей, покачивающейся на ладожской волне и вбирающей в себя, губкой впитывающей все ветры и брызги истории. Для русских литераторов обращение к судьбе острова становилось поводом, а иногда и единственной возможностью поразмышлять вместе с читателем над волнующими вопросами своего времени.

Вот и для Новорусского важно было на примере монастырского хозяйства разрешить свои концепции преобразования общества и развенчать монастырские устои: «Монастырь живет в архаических представлениях натурального домашнего хозяйства». Органичность жизни на острове? Его островная сущность? Нет, автора «Душеспасительного хозяйства» это, видимо, интересовало меньше всего. Какой разговор о родстве с природой, когда нет единения среди людей! Не отсюда ли и максималистский вывод: «Теперешний коммунизм на Валааме есть одна карикатура»?