Карта сайта

ВОЗВРАЩЕНИЕ - часть 5

В узкие щели бойниц на башне проглядывает темная зелень острова, парящего над синим-синим морем. Отчетливо выписываются контуры большого судна, на палубе копошатся сонмы паломников, готовящихся к прыжку... Когда это, в какие времена происходит со мной? Но вижу, как к деревянной пристани в заливе Благополучия причаливает белый экскурсионный теплоход. Слышу громогласное, почти как марш завоевателей: «Долго будет Карелия сниться...» И — возвращаюсь в сегодняшний день.

А он напряжен суетой и краток бывает для пристального свободного взгляда вокруг. Что есть такое — земля эта, Соловецкий архипелаг? Не спросишь. Да и ответит ли кто? Разве что сам помор?

Благославен тот день, когда судьба открыла человеку эту землю в море, так непохожую на унылую суровую пустынность материковых болот. Шесть сказочных островов, поросших густыми лесами, усыпанных прозрачными озерами. Земля эта с мягким норовом, неожиданным для северного края, — как оазис в холодном море. Привела судьба человека на этот берег и сказала: «Вот тебе пер-возданность бытия, вот тебе гармония сущего на земле. Живи. Твори. Не нарушай единства».

В муках труда великого рождался соловецкий лад. Но, упав в изнеможении на возводимую им вязь из огромных валунов, российский трудник, подвизавшийся здесь по данному обету, безвозмездно — за хлеб и квас, творил пересохшими губами молитву: «Благодарим тя, Христо Боже, яко насытил еси нас земных твоих благ...» Терзался в сомнениях над доморощенными чертежами небывалого храма поморский зодчий Трифон Кологривов, изматывал себя, ссорился с отцом игуменом из-за его тайных погребов-темниц, отстаивал шатровые формы башен от церковных догм, стонал от наплывов бессилия и робости перед этой неохватной для взора и непостижимой для ума глубины задуманного им дела. Это надо почуять, не дать себе обмануться в соблазнах иных великолепий. Море, ели, острова, озера, берега — подскажите. Не отрекайтесь. Не дайте нарушить соловецкого лада...

Молчи. Молчи! Не все словам подчинено.

И пусть понять ты хочешь все — сказать всего не сможешь.

Есть вещи на земле, похожие на вечность

Лишь потому, что к ним не прикасалось слово.

Обманом тайну не возьмешь.

Идя за истиной, ты должен истинным быть сам...

Советчиков не было. Сама округа северная подсказывала, как жизнь держать в свободном обиходе — в жилье, в одежде, в характере и точном слове, в «точку откованном». Земля не подведет, знает, как оберечь себя. Помор те указы как по книге читает. «Без труда не проживешь и жизни не порадуешься». Только ведь молчаливый глас природы еще и услыхать надобно. Чтобы все в ладу было.

Нет, здесь, на студеном берегу, благородный кирпич назойлив для глаза будет, а вот дикий камень как раз впору — скромно ляжет, не полезет наружу, не спугнет естества этих мест. И дума сия захлестнула было помора инока Тришку, но потом ладно выстроилась в горячей его голове и стала естественной, как дыхание. Он почуял, почуял лад!

Через века не услыхать ему благодарный голос потомков: «Уроки пластики, архитектурного ритма, которые он дает, вряд ли будут когда-нибудь исчерпаны до конца. Храм словно вырастает без воли человека на побережье — искусство зодчих и вековое влияние природы слились в облике Соловков воедино».

Не испросить и нам у трудников и зодчих, где они силы черпали, какое слово заветное знали, что удалось им, сменяя в веках друг друга, не нарушить единого духа земли соловецкой, жить в полном согласии с ее волей, не забывая, однако, и о своих потребах. Да так ладно трудились, что еще богаче становилась краса Соловков. Не потому ли и ввергли они в неразрешимый спор своих потомков: что же есть такое острова эти — творение рук человека или неповторимый дух силы природной и что же во главу ставить. Не испросить ответа. В таинственном молчании лежат острова.

С маяка на горе Секирной легко видно округ. По деревянным ступенькам, их без малого триста, поднялся я на место, где стоял в те века глядень — сторожевая вышка, чтобы окинуть все разом и глянуть так, как им тогда виделось. Удалось ли отрешиться от привычного к типовым кварталам взгляда, не знаю, но кое-что, похоже, все же просочилось в меня.

Я стоял один над островом, как над огромным разбитым зеркалом, рассыпанным на осколки-озера, но одиночества не ощущалось. Прозрачный воздух скрадывал расстояния. Пространство плотно, по-домашнему обступило меня. А салатная трава, пробившаяся из морщин старого строения, оживила, приблизила века и, казалось, проросла через время вместе со мной. Уже не было временных преград, и взгляд свободно блуждал по земле, отыскивая местные приметы...

Смотри: кругом все так же, как в минуту сотворения мира.

Так будет и потом, всегда.

Тот самый первый человек не думал ничего —

и истина лежала рядом.

Но человек пошел.

И первый шаг его — начало всем сомненьям. Он уходил от истины, не ведая того, что возвращение его затянется в веках и в вечность обратится...

Меж пестрых холмов струились ухоженные, местами мощеные дороги. Где-то в густоте зелени спрятались нити межозерных каналов с укрепленными камнем берегами.

Давно когда-то начали «горы высокие копати и приводити воды из езер в езера разныя и приведе 72 езера воды во едино... и испусти в море». Ведали ли устроители сего четыре века назад, что не себе только благо творят, а и острову помогают избавиться от лишней влаги и погоду мягкую удержать? Может, не все знали, конечно, но чуяли, как лад сохранить... Там, на востоке острова, через Железный пролив брошена километровая дамба на Большую Муксалму. Да так, что и не сразу поймешь, кем выложены эти грубые валуны. Природой? Очень уж ладно. Человеком? Откуда силы брались на такой труд! И даже ворота сотворены в дамбе — для приливов и отливов. Надежно, навечно, в «соблюдение потреб» своих, но и не впротив миру живому.

Вдохнуть: пекарня хлебный дух испускает вот уже четыре века и по сей день, манит жаром каменная баня аж со времен Петра Великого. Припомнить: мельницы под кремлем поставили, док заливной соорудили, рыбу в озерных садках разводили, оранжереи теплом снабжали, где и арбуз, дыня — не диво. Приглядеться: «полтыщи всякой флоры» растет на острове, почитай, со всей России— сирень амурская, базан с Алтая, урожайные яблоки с Кавказа, спырей из Средней Азии. Даже роза — с Тибета. А со средней полосы — и не счесть: клен, липа, кедр, черемуха, рябина... Луга искусственные с иван-чаем, медуницей, таволгой. Вон у Исаковского озера — трава в полный рост человечий. Упади, дыши, припомни — с тобой ли это происходит, здесь ли, в студеном море...

...Ладожский влажный воздух просочился в каюту через оконную щель. Утренний сумрак разбавил ночную темноту. Макаров мирно посапывал на своей койке. И никому не рассказать, не поделиться своими соловецкими грезами. Сверкнули и ушли. Вот и во мне уже тают, растворяются в наползающей дреме.

Хрупкая она, природа. А мы? Не обозначаем ли мы лишь внешнее наше единение? Вот озеро — здесь ловят рыбу, вот лес —з десь собирают грибы и ягоды, вот изба — здесь жили люди. А на Соловках, на Валааме —где здесь памятник? Строения? Холмы, озера, леса? А вся земля соловецкая, земля валаамская — не памятник ли это труду, в котором слились воедино силы природы и человека? Хватит ли нам чуткости не нарушить этот лад?