Карта сайта

ВОЗВРАЩЕНИЕ - часть 4

Что позвало его, горожанина до мозга костей, на этот заброшенный судьбой и историей остров — обитель инвалидов со всей округи (а недавно так оно и было)? Какие силы питал он из этой земли? Что заставило его, ученого-химика, инженера-технаря, на старости лет окунуться в историю и природу одинокого острова на Ладоге? «Технический» взгляд, как оказалось, не помешал ему, а наоборот, помог внести системность, даже дотошность в гуманитарное (скорее даже —- гуманистическое) освоение Валаама. Провинция, похоже, вновь окрылила горожанина, который тихо и скромно рылся в столичных архивах, скрипел пером по бумаге в одинокой келье бывшего монастыря, разводил в старом саду пчел и даже вошел с ними, древнейшим сообществом на земле, в почти разумный контакт, водил, зачастую бесплатно, «заблудших» горожан по «истокам жизни» и вообще сделал немало, чтобы Валаам вновь проснулся, а у «остального мира» пробудились к нему сначала любопытство, потом внимание и интерес. Дойдет, возможно, и до прозрения...

Когда-то Борису Владимировичу Макарову удалось спасти многих людей от голодной смерти: в блокадном Ленинграде он «изобрел» тот знаменитый хлеб из опилок. Кстати, об этом я узнал случайно от других людей, а когда спросил дедулю, встретил лукаво-изумленные, сугубо макаровские глаза: «Да? Что вы говорите, Евгений Андреевич? Чудесно! Мне действительно удалось тогда заставить бродить обычные опилки».

Может быть, теперь своим открытием Валаама ему удастся вызвать брожение в душах хотя бы тех же молоденьких туристов, спасти людей не от голода, а от смерти иного рода, когда умирает не плоть, а дух?

— Что вы говорите? Забродили души у людей?—слышится мне его изумленный голос.— А ведь слово «душа» даже из словарей исключали...

Предчувствие близкого Валаама собирает мысли и направляет их по одному руслу. Нет, не отталкивает постороннее, а как бы освещает своим валаамским светом. Всю предыдущую ночь почти в полусне наплывали воспоминания о разных поездках, о давних и недавних: и бухта Провидения, и Соловки, и Урал под Челябинском, и ночное путешествие на катере по Волге, и Домбай с Тебер-дой. Все виделось словно через призму Валаама. Впрочем, я и тогда, наверное, где-то подсознательно вел отсчет от Карелии и Валаама, сравнивал свои ощущения и состояния, будто через них, опосредствованно, что-то хотел постичь. Валаамские уроки, видимо, не прошли даром. А вот теперь Чукотка, Урал, Кавказ помогли по-новому посмотреть на Валаам. Воистину, надо обойти полсвета, чтобы тоньше и глубже понять и ощутить свои родные места. Вот и Соловки пришли как грезы, как сон наяву, как толчки для моих размышлений о Валааме.

...Помнится, мне все было мало, и я добрел до самого острия мыса Колгуев. И, кажется, успокоился: земля кончалась, дальше был только океан.

Белое море, Соловецкий архипелаг, остров Анзер, мыс Колгуев — получалась крайняя точка суши самого дальнего берега. Казалось, все — предел мечтаний. Присел на валун, измочаленный от полноты увиденного. Шел, шел и пришел. Увидел разом все, что отпущено, может быть, на многие годы.

Восходящий из океана день — протяни ладони и подымай солнце. Небо заполонили тучи птиц, летят низко и прямо на меня. Два северных дельфина-белухи плывут у самого берега — видны их блестящие, ослепительно белые спины. В необычайной прозрачности воздуха и вкрадчивом шелесте моря растворился пустынный берег и я сам. Нет пространства, нет времени. Весь мир словно вместился в меня, и я уже не ощущаю своей оболочки...

Костер недогоревший водой не заливай,

он грел тебя единственной надеждой,

оставлен здесь таким же, как и ты,

с далеких лет тревожных ожиданий,

что ждет нас неоткрытый берег...

Холодный мыс, с которого ты ждал увидеть землю,

теперь, наверное, совсем остыл.

Успеет кто-нибудь прийти, раздуть огонь?

Но тот, похоже, будет редким человеком:

открывший берег становится единственным,

как та земля...

Откуда, откуда этот речитатив? Здесь, на пятачке земли, подобные сентенции прямо-таки преследуют меня. Наслушался, насмотрелся... Надышался этого соловецкого воздуха, настоянного на запахе моря, на ароматах лесов, букете разнотравий, сдобренного некоторой толикой патриархальной пыли и недвижного зноя древней крепости.

...Несеверная жара. Белесое небо уплыло куда-то вверх, в никуда, распахнуло шатер — ни облачка. Взъерошенный воробей нахохлился у паперти Спасо-Преобра-женского собора. Обленившийся лохматый кобель упал прямо под лучи солнца и ожидает, когда спасительная тень от колокольни накроет его. Над ним густо жужжат жирные синие мухи, и пес грациозно дирижирует ими своим облезлым хвостом. Застыла соловецкая обитель в полуденной дреме. И манит вековая прохлада дикого камня в монашеской келье. Страшит черной тайной сырость казематов.