Карта сайта

ВОЗВРАЩЕНИЕ - часть 3

В валаамских картинах Александра Харитонова, моего однокашника по сортавальской школе, а ныне известного карельского художника, тоже выискиваю этот «знак». Но здесь, похоже, еще и что-то другое. Все-таки за одной партой сидели в школе, одним воздухом дышали. Одними учителями учимы, одними детскими заботами и мечтами мучимы. «Однопартники». Из какой-то особой общности людей, где детство — как единая платформа, точка отсчета. И вот через много лет судьба сводит нас вновь. А может быть, это Валаам сводит? Чтобы совместить и проверить на идентичность наши «вещественные знаки невещественного духа»? Какими были? Какими стали? Далеко ли растащили нас от нашей точки отсчета неумолимое время и еще более неумолимые большие города? Но это все, видимо, особая тема.

Итак, с Валаама начинался отсчет многих моих представлений о мире, здесь созревало то самое индивидуальное мировоззрение, о котором много позднее на университетском экзамене по философии седой (но, увы, лысый), добрый преподаватель, прищурив правый глаз и наклонив голову, спросил с ехидцей: «А что это такое?» Я мысленно махнул рукой на оценку и, собравшись с духом, выпалил первое, что пришло на ум: «Индивидуальное мировоззре-ние — это негласный ответ человека самому себе на вопрос: зачем я?» (Себе же этот вопрос я, видимо, задал впервые там, на Валааме.) Философ поднял правую бровь, задумчиво почмокал губами и, ставя пятерку в зачетку, то ли спросил, то ли вздохнул: «И кто нас учит?»

— А ведь мы очень странно смотрим на Валаам. Мы не понимаем его,— грустно сказал Борис Владимирович Макаров в конце нашего долгого разговора.

Как я уже упомянул, мы оказались соседями по каюте. И первые же фразы при знакомстве, которыми обменялись «для приличия», были, конечно же, не о погоде. Для нас самой «приличной» темой стал Валаам. Сразу и на весь сезон, пока мы были на острове.

Ну вот и передо мной явился очарованный странник, думал я, глядя на моего соседа. Все как у Лескова: Ладога, пароход на Валаам, неожиданный попутчик с волосами свинцового цвета и открытым лицом. То ли ученый-историк, то ли монах-расстрига. Но не сухарь-одиночка, разъезжающий по свету и созерцающий мир для вящего удовольствия своей души. Он был весь как на ладони. Но его не хотелось открывать сразу, как ту шкатулку с секретом, ключ от которой лежит рядом, но вот все ждешь, что она сама волшебным образом откроется и обнажит свои тайны. «При всем этом добром простодушии, не много надо было наблюдательности, чтобы видеть в нем человека много видевшего и, что называется, бывалого» — так у Лескова. Мне оставалось только добавить: и озаренного некой постоянной мыслью.

— О, так это же чудесно! — восклицал он на мой очередной вопрос. — Сейчас я вам расскажу... — И следовал действительно чудесный рассказ из истории основания Валаамского монастыря или из хроники его «странной судьбы».

Борис Владимирович был оживлен и даже весел, но я смотрел на него, слушал его и почему-то думал: воистину, во многой мудрости много печали.

— А помните первое послание апостола Павла коринфянам?— спрашивал он и просветленно смотрел через окно каюты на Ладогу, видимо ожидая появления Валаама.—«Я, по данной мне от бога благодати, как мудрый строитель, положил основание, а другой строит на нем».

Так вот, дорогой друг. А Валаам? Эх, Евгений Андреевич, все великое земное разлетается как дым: нынче жребий выпал Трое, завтра выпадет другим... Хотите, я вам сыграю и спою наш «Валаамский гимн»? Музыка моя, слова — народные. Пойдемте в музыкальный салон, там пианино есть.

На лакированном инструменте на металлических скобах висел амбарный замок. Макаров качнул его и раскрыл.

— А ларчик просто открывался,— по-детски обрадовался он. — Нельзя культуру прятать от народа...

Потом, уже на острове, мы будем часами бродить по его заветным местам, разглядывать деревья и травы, трогать руками камни. Однажды даже заблудимся около Игуменского кладбища, хотя нам обоим давно все известно здесь. Но мы на полном серьезе решим, что это нас леший водит. Мы даже чуть-чуть испугаемся, подыгрывая «лесному духу», охранителю здешней глухомани, и прихватим хороший крюк по топкой низине, чтобы насладиться этим пленом.

Дедуля Макаров будет идти впереди меня, раздвигая кустарник, и рассказывать о пребывании на Валааме Петра I:

— Здесь, у Первой точки, он свои морские силы держал с 1702 по 1708 год. Он не был особо религиозным... Но вот интересно: если есть бухта Петра, острова Петровские, нет ли в названии точки смысла — точка Первого? Петра, значит. Может быть, на этом месте была его ставка? С той стороны Валаама, в бухте Никоновской, - двадцать пять галиотов. С этой, на Лембосе,— сорок пять галиотов. На сто галиотов весь флот. А здесь — станка. Вот и фундамент есть. Надо копать. Хотя бы пятак петрове...

Борис Владимирович, увлекшись рассказом, споткнется и... Я рванусь вперед подхватить его, но дедуля как-то лихо сгруппируется и полетит не вправо — на камни и коряги, где ему несдобровать, а влево — где мягкий мох

и травка, сделает немыслимый кульбит (альпинистом был в молодости), профессионально упадет, тут же быстро встанет и, не обратив даже малейшего внимания на подножку (судьбы или лешего?), продолжит так некстати оборванную фразу:

— ...петровский найти. Хотя бы пятак... И все же Валаам был не крепостью, а обителью русского православного духа. Потому что там, где монахи прошли, там уже места русские. Поэтому и шведы, и финны так ненавистно относились к монастырю и так часто посягали на остров.

— А монахи и не сопротивлялись особо.

— Да, на Валааме только полное непротивление. Не то что на Соловках. А здесь нет, не признание врага, а непротивление насилию.

И потом почти всегда во время наших путешествий, бредя вслед за Макаровым, я буду удивляться его неутомимости, даже настырности в постоянном преследовании собственного духа, и во мне будут вспыхивать, почти декламироваться одни и те же слова:

Была ему звездная книга ясна,
И с ним говорила морская волна.

Пусть не покажутся слишком высокими эти слова — в общении с Макаровым вообще все было высоко: утепляли ли мы улья на пасеке в Среднем саду, беседовали ли со старыми деревьями, которые, как уверял Борис Владимирович, могли рассказать еще о прошлом и даже позапрошлом веке. Над ним иногда посмеивались любители точных наук и доказательств, но он, как правило, в таких случаях лукавил — притворялся тугоухим и, как глухарь в любовной песне, продолжал свои невероятные открытия. О языческих письменах и рисунках на камнях вдоль берега у Лисьего носа (заманил, однако, доморощенную экспедицию из местного музея). О месте пребывания и отшельничества преподобного Александра Свирского (не на Святом острове, где якобы и крест его деревянный, и пещера, а на Никоновской горе, у нынешнего Воскресенского скита). О точке, с которой Шишкин писал свою знаменитую картину «Местность Кукко на Валааме» (до этого долго водили не туда экскурсии, а может быть, и не за тем).

Однажды мы взяли рулетку и решили обмерить толщину старого вяза — самого древнего дерева на Валааме, по твердому убеждению Бориса Владимировича. Он долго обнимал вяз и с моей помощью дотошно, до сантиметрика вымеривал его обхват в самом показательном месте, словно желая вот сейчас, разом перевести целые века в метрическое измерение.

— Четыре метра девяносто три сантиметра! — наконец торжественно объявил он. — Это же чудесно! — И, распахнув всю глубину своего переполненного мыслями взгляда, восторгался: — На каждый век по метру!

— Мы сейчас совместили время и пространство, — не совсем кстати пошутил я. — Это даже Эйнштейну не удавалось. Разве что старшине из стройбата, когда он приказывал: «Копать канаву от забора и до обеда!»

Дедуля, конечно же, «не услышал» мою фривольность, только глаза выдали его огорчение за мое скептическое отношение к этому чудесному порыву обнять время и пространство и жить в этом измерении не только разумом, но и духом. Сам-то он так и жил. И заметно мрачнел, когда кто-то из близких ему людей ускользал и бытовой повседневности от подобных прозрений.

Впервые Макаров приехал из Москвы на Валлам пятнадцать лет назад и не пропустил с тех пор, кажется, ни одного сезона. Прямых или лобовых восторгов по поводу острова я от него не слышал. Его отношение к этой земле было глубоко и основательно. И лишь нечастые откровения — и то только в кругу доверенных, приближенных — словно вулканчики, прорываясь наружу, выплескивали горячие брызги затаенной, глубинной любви. Кто го его и побаивался — какой мрачный и странный старик. Кто-то посмеивался над его чудачествами. Кто-то оставался доброжелательно ироничным наблюдателем его жития. Кто-то просто мешал, не понимая, а значит, и не принимая. Другие хоть и были приближены, но так закручены суетой бытия, собственного или общественного, и какими-то своими «глубинами», что от Макарова и им доставались лишь крохи затаенного огня. Так и остался он для них «очарованным странником».

Теперь, когда его не стало — он неожиданно умер в декабре 1987 года, осталась еще одна загадка: Макаров и Валаам. Странно как-то: люди умирают, а их загадки остаются и влекут они еще больше, чем при жизни тех, кто их нес в себе, не заботясь особо о правильной разгадке.

Не говори с тоской: их нет,
Но с благодарностию: были...