Карта сайта

Глава VI - Часть 2

Фигуры очень архитектурны — они напоминают каннели-рованные колонны с подчеркнуто выраженным энтазисом. И в то же время живые движения рук, складки шалей, причудливая форма сосудов контрастируют с геометричностью окружающей архитектурной среды и противостоят ей, как всякое живое творчество противостоит индустриальному стандарту.

Мотив свившихся кольцом драконов, из чугунной пасти которых бьют струи воды, был подсказан скульптору народкой глиняной игрушкой, продававшейся на базаре в Самарканде. Таким образом, эти персонажи тоже традиционны. Их затейливо изогнутые туловища также контрастируют с архитектурой, внося смелую неординарность в геометрическую застройку. Это живое впечатление обусловлено еще и тем, что драконы действительно представляют собой игрушки — по их огромной чешуе, словно по лестнице, дети забираются на головы чудовищ, сидят на их хвостах. Такая скульптура не только смотрится— она «обживается», становится участницей детских игр и забав.

Наиболее сложной и интересной является статуя Фархада. Здесь многое стало принципиально новым. Скульптор задумал выполнить обнаженную фигуру — ведь в сочетании с фонтаном это гораздо естественнее. Но в Узбекистане не существует пластических традиций изображения обнаженного тела.

Выбор героя подсказало само название города — легенду о Фар-хаде и Ширин поведал миру Алишер Навои. Свинин трактует Фархада как образ собирательный, сочетающий в себе силу и упорство Геракла с самоотверженностью, может быть, Ромео или Дон Кихота. Ведь он совершает свой подвиг, озаренный любовью и во имя любви. Именно подвиг! Он пробил скалу и дал людям воду. Вода для этого края — жизнь. И все, что связано с ней, приобретает оттенок героический, романтический или трагедийный.

Превосходной находкой скульптора является небольшой щит, прикрепленный к локтю Фархада. Этот щит и шапочка-шлем — единственные атрибуты, с помощью которых Свинин воспроизводит национальный колорит, обходясь столь малым количеством деталей потому, что в самом пластическом строе произведения, в его композиции и, главное, в соотношении скульптуры с водой уже сказано все, что нужно. В Средней Азии образ человека с киркой, у ног которого забил фонтан воды,—однозначен. Это может быть только Фархад, которого любовь вдохновила на героический труд для блага людей.

Движение здесь мгновенно, сильно. Вся скульптура несколько барочна. Мотив энергичного внезапного движения здесь оправдан, и этот взятый за основу принцип контраста в какой-то степени тради-ционен. Ведь среднеазиатские города — это оазисы среди пустыни. На фоне ее однообразия вдруг возникает величественная архитектура, устремленная ввысь,—минареты, мавзолеи, мечети —с затейливой орнаментальной кладкой, с мелкоузорной разделкой поверхности крупных мощных объемов. Но до этого богатства пластики и цвета надо было неделями добираться на верблюдах по монотонной палящей пустыне. Глаз уставал от белесого однообразия. Ему нужен был яркий цвет, узорочье. Из сказанного становится ясным, что и фигура Фархада с ее резким, неординарным, пластически богатым движением выполнена в соответствии с традиционным стремлением среднеазиатского искусства к контрастности, тем более, что она тоже воспринимается на фоне достаточно однообразной архитектуры. Но, конечно, эти традиции переосмыслены нашим современником.

Среди других декоративных скульптур, получивших известность и признание в последние годы, отметим произведения М. Бердзенишвили. Пластически и содержательно интересна его «Медея», установленная в Пицунде. Трагична и прекрасна была судьба этой героини древнего мифа. Она могла беззаветно любить и быть счастливой лишь на земле своей родины, «пламенной Колхиды». В трагедии Еврипида рассказывается, что когда Медея, увезенная похитившим с ее помощью золотое руно Язоном в Коринф, узнала об измене своего мужа и его решении жениться на дочери коринфского царя, она как бы окаменела от горя. Но постепенно в ней стал зреть гнев, и, чтобы отомстить, она решила погубить не только соперницу, но и детей, рожденных ею от Язона, чтобы пресекся его род. Этот эпизод и воспроизведен скульптором.

«Медея» рассчитана на обозрение со всех сторон. Это подлинно «круглая» скульптура, которая сильным «винтовым» движением торса, поворотом головы, разнонаправленными жестами рук словно «ведет» зрителя вокруг себя, увлекая его каждый раз новыми выразительными ракурсами. Эта сложная пространственная игра придает дополнительную жизненность и современность скульптуре. Ее особый ажур перекликается с ажуром других декоративных пластических произведений, украшающих Пицунду, что подчеркивает стилистическое единство оформления всего курорта.

Красиво и скорбно лицо Медеи, словно прикрывающей руками безмятежно играющих малышей от напасти и отдаляющей момент неизбежной трагической развязки. Сильно и плавно движение Медеи. Будто золотое руно, струятся ее великолепные пышные волосы. Формы тела округлы и крепки. Руки, отстраняющие несчастье, нарочито преувеличены. Полные и вместе с тем изящные формы мягко переходят одна в другую, словно волна накатывается на волну. Так же, как и струящиеся волнистые волосы, эти округлые мягкие формы образно связывают скульптуру с морем. Достижение этой образной связи, мыслившееся талантливым скульптором как специальная задача, несомненно является одной из его больших удач. И очень жаль, что штормы начала 70-х годов, принесшие значительный урон курорту, не позволили осуществить ранее намеченный план — установить статую на специальном постаменте прямо в море. Теперь, когда она возведена на берегу, среди пляжных зонтиков, ощущение ее образной близости морской стихии становится не столь художественно оправданным. А ведь скульптор в поисках образного решения исходил именно из этого —

из зрительной связи будущего своего произведения с волнующимся морем и силуэтами узловатых корневищ реликтовых сосен на берегу... Ведь именно отсюда, как писал Эредиа,

«...все в грядущем прозревая,

С собой увозит яд супруга роковая

И зельев Азии любовный приворот».

Величественная скульптура Бердзенишвили — прямое обращение к общечеловеческому культурному наследию, к той эпохе, искусство которой сохранило для нас, по словам К. Маркса, «значение нормы и недосягаемого образца». Сложная и смелая композиция, глубокая содержательность и вместе с тем общая декоративность группы делают эту вещь весьма значительным произведением, «Медея» интересна своей экспрессией, бурной и страстной силой, общей, несколько барочной полнокровностыо и самим выбором сюжета, впечатляющего богатством очень сильных, трагических чувств.