Карта сайта

Глава V - Часть 8

Памятник Фадееву состоит из трех отдельно стоящих скульптурных частей. В центре на лаконичном гранитном призматическом постаменте, ничем не украшенном и предельно простом, возвышается фигура писателя. Справа и слева от него на расстоянии более десяти метров несколько выдвинутые вперед на низких постаментах-подиумах находятся две группы героев произведений Фадеева. Слева (от зрителя) конная — две фигуры, Левинсон и Метелица, из «Разгрома», справа — пять стоящих фигур, молодогвардейцы. Идейным и композиционным центром этого ансамбля является статуя самого писателя. Она по размеру чуть больше, чем герои «Молодой гвардии» или «Разгрома», но не настолько, чтобы сильно отличаться от них.

В обеих группах зритель ощущает накал страстей, кипение событий, предчувствие трагедии. Фадеев же бесстрастно-спокоен, он словно находится по ту сторону добра и зла. Не пожертвовал ли здесь скульптор правдой образа писателя в угоду выразительности воспроизведения его литературных героев? Соединив в одном комплексе литературные персонажи и реальную личность, данные к тому же примерно в одном масштабе, скульптор был вынужден как-то противопоставить писателя его героям, а поскольку обе группы активны по движению и внутреннему состоянию, поскольку они действенны, Фадееву отводилась лишь роль пассивного наблюдателя. Такова логика искусства. Поэтому фигура писателя хотя и приподнята над обеими группами, но получилась наименее выразительной, наименее внутренне содержательной.

В итоге можно сказать, что этот интересный опыт ансамблевого решения памятника писателю далеко не во всем удачен. Его пластическое, формально-художественное единство —а оно, как нам кажется, все же имеется — достигнуто, однако, за счет недостаточной выразительности образов, особенно самого Фадеева. Очень дискуссионна и трактовка группы молодогвардейцев. Это не памятник реально существовавшим людям, типа монументальной группы «Клятва» в Краснодоне— произведения менее пластически интересного, но ставшего, однако, идейным центром площади, породившего ряд новых церемоний и ритуалов. В общем ансамбле памятника Фадееву роль его литературных героев —необходимо второстепенная, служебная, в конце концов, даже иллюстративная по отношению к писателю. И это тоже вызывает какое-то нравственное беспокойство, кажется не достаточно этичным по отношению к памяти реальных героев —Ули Громовой, Олега Кошевого, Сергея Тюленина.

Очевидно, следовало более тщательно продумать весь замысел памятника, взвесить возможности соединения и масштабного сопоставления фигур реального человека, вымышленных персонажей и литературных героев, не только имевших реальные прототипы, но и носивших их имена. Задача, поставленная перед собой скульптором, была очень ответственной и серьезной. Конкретный результат ее решения далеко не оптимальный. Однако как опыт ансамблевого решения памятника одному лицу работа В. Федорова несомненно интересна и во многом поучительна, к сожалению, правда, не столько положительными, сколько негативными своими сторонами.

Рассмотрим далее несколько памятников представителям национальных культур. Наиболее сложным и интересным монументальным произведением, представляющим собой одновременно и памятник писателю и памятник герою, является статуя Мусы Джалиля в Казани (1966, ск. В. Цигаль, арх. Л. Голубовский). Собственно, в том образе, который создан скульптором, героическое начало абсолютно превалирует над, условно говоря, писательским. На гранитной глыбе (высота—1,6 м) возвышается мускулистая полуобнаженная фигура Джалиля со связанными руками, опутанными колючей проволокой ногами и гордо поднятой головой. При сравнении с памятником Есенину особенно видно, что принцип формирования образа иной. Там все строится на естественности, на том, чтобы воссоздать возможную реальную ситуацию, лишь опоэтизировав ее и воплотив в бронзе по законам искусства, придав ей художественную значимость. В памятнике же Мусе Джалилю дано совершенно особое символизированное решение, для которого реальность послужила лишь отправным толчком. При сохранении реалистических форм памятник тем не менее совершенно условен. Условна поза героя, условен постамент, изображение колючей проволоки и т. д. Этот памятник как бы «представляет» Мусу Джалиля —так, как это можно было бы показать на сцене. Но неоспоримым достоинством работы Цигаля является то, что она сразу же убеждает нас в художественной оправданности, в эстетической закономерности такого подхода. Мы с первого же взгляда, так сказать, принимаем условия, заданные скульптором, и начинаем рассматривать и судить памятник по законам не подобия реальной естественности, а эпического искусства, по принципам условного языка, избранного автором.

Таким образом, здесь воплощена трагедийно-героическая сторона образа. Поэтическое же начало выражено не в самой фигуре или аксессуарах, а именно в отношении автора в трактовке образа Джалиля, ибо эпос —это тоже поэзия. Кроме того, у подхода к памятнику имеется стела, на которой высечены стихи М. Джалиля:

«Жизнь моя песней звенела в народе,

Смерть моя песней борьбы прозвучит».

«Пел я, весеннюю свежесть почуя,

Пел я, вступая за Родину в бой...»

и два его афоризма: «Лишь в свободе жизни красота!», «Лишь в отважном сердце вечность есть!»

Здесь, следовательно, мы вновь встречаемся с ансамблевым и синтетическим подходом к фигуративному памятнику, но в данном случае литературное начало присутствует в своем первозданном виде—как стихи, написанные на стеле, а не в виде скульптурных изображений литературных героев, как, например, в памятнике Фадееву.

Интересно решена проблема «писатель и его герои» авторами памятника Вилису Лацису (1974, ск. А. Гулбис, арх. Ю. Скалбергс). В отличие от других рассмотренных нами произведений этот памятник установлен не в городской среде, а на Лесном кладбище в Риге. Однако по своему значению и идейно-пластическим принципам он далеко выходит за рамки обычного надгробия. Дело в том, что здесь мы встречаемся не с портретом писателя и не с изображением созданных им литературных героев, а с поэтической метафорой, символизирующей творчество Лациса в целом. Несмотря на то, что подобное отношение имеет развитую традицию в европейском искусстве, в частности в работах Бурделя, Майоля и других скульпторов, в произведениях советских ваятелей оно проявилось главным образом в символических памятниках и монументах, посвященных явлениям, событиям и гораздо реже — в памятниках конкретным историческим деятелям.

А. Гулбис увековечил память В. Лациса изображением сидящей фигуры могучего юноши, помещенного на низком плинте рядом со вздымающейся морской волной. Исследователь творчества А. Гулбиса Р. Чаупова пишет: «Волна символизирует и море, чей образ в прозе Вилиса Лациса показан с монументальной силой, и вечное движение, вечный поиск человека-творца. Ассоциации приобретают многоплановость и четкость за счет укоренившихся в народном сознании представлений.