Карта сайта

Ностальгия по деревянному городу (часть 30) - Научиться видеть

Деревьев было немного, зато какие! Чего стоили три тополя в нашем дворе! Высоченные, и все — ровесники кого-либо из Бауманов, ибо высаживались в честь их рождения. До сих пор, произнося слово «дерево», вижу эти три тополя. Мне очень их не хватает возле моего теперешнего дома. Большие деревья во дворах имели для улицы свой смысл, помимо того, что давали тень и служили приютом для птиц: они разбивали непрерывный фронт застройки на короткие участки, идти от дерева к дереву было легко и приятно.

Наш дом, хоть и с красивыми парадными дверьми, с чугунными ручками в стиле мо- дерн, не был архитектурным шедевром. Вокруг стояли и получше, как, впрочем, и похуже. Но каждый отличался от другого собственным «выражением лица» — ритмом окон, силуэтом карниза, еще какой-нибудь приметной чертой, а вместе они образовывали нечто единое и — теперь я это особенно остро ощущаю — запоминающееся, неповторимое. С одного конца улицы Карла Маркса ее проезжая часть была замощена булыжником, с другого — выстелена толстыми досками с большими круглыми шляпками гвоздей. Тротуары были везде деревянные. На полпути от нашего дома до кирки стоял замечательный, таинственный особняк Клафтона. На фронтоне — вырезанное из дерева накладное украшение, изображавшее бухту каната, в глубине двора — каретный сарай с интригующим флюгером в виде лошади. Контраст между былыми претензиями дома на величие и уже тронувшим его разрушением свидетельствовал о смене эпох: в 1919 году Клафтон эмигрировал, дом стал коммунальным.

...Еще мальчишкой я с приятелями исходил весь город вдоль и поперек, от Смольного Буяна до Кузнечихи и далее, до романтичной для нас Соломбалы, в которую можно было попасть только по жутко плясавшему под ногами наплавному мосту. Транспортом не пользовались, расстояния не казались нам большими, мы привыкли к ним с малолетства. Я знал, какой дорогой куда быстрее добраться, зачастую, помня все проходы между домами, все дыры в заборах, пересекал кварталы с угла на угол.

Одни места нравились мне больше, другие — меньше. У меня собралась «коллекция» любимых домов, на которые я всякий раз засматривался. Сначала воспринимал только цвет, постепенно научился различать и формы. Мое воображение волновали эркеры, балконы, резьба по дереву. Думалось — вот в этом доме особенно уютно, и очень хотелось побывать внутри. Как-то обожаемый преподаватель географии Глеб Глебович поручил мне нарисовать карту Архангельска. Великолепное задание! Я имел способ изобразить мир, в котором нашлось место всем интересовавшим меня сооружениям. Четкие линии пересекающихся улиц и проспектов исправили мое видение города, и он, уместившийся на столе, предстал передо мною организованным, определяемым системой ясных координат.

Продолжая изучать Архангельск, я буквально вылавливал редкие книги и изобразительные материалы, собрал много старых видовых открыток. Увлечение, как говорится, переросло в нечто более серьезное. В двадцать с лишним лет я избрал архитекторскую стезю и, окончив аспирантуру, уже целиком посвятил себя излюбленной теме. Работал в архивах, однако не засиживался — ходил по домам, беседовал со старожилами. Узнавая, откуда и когда семья приехала в деревянный город, как обзаводилась хозяйством, множилась и несла потери, сближаешься с этими людьми, начинаешь разделять их радости и горести. Постепенно в моем сознании сложилась своего рода топографическая картина Архангельска первых трех десятилетий XX века. Это не особый путь научного исследования, но предварительное условие, выполнение которого позволило формулировать вопросы и искать на них ответы.

Мое чисто эмоциональное вначале отношение к городу стало со временем более практическим. Теперь я считаю, что город не следует оценивать исключительно с эстетической точки зрения, при всей ее неоспоримой важности. В нем нужно жить, и, как ни старомодно это звучит, жить всем сердцем. Хочется, чтобы коллеги-архитекторы, от которых зависит будущее Архангельска, не только любили, уважали, но и знали его, учитывали в своих проектах реальные нужды горожан. Науки и искусства должны сойтись с конкретными проблемами города, отдельных людей. Научиться видеть и понимать, а уж потом самовыражаться — вот, мне кажется, золотое правило для зодчих.

Летят годы. На месте моего деревянного дома высится девятиэтажный каменный исполин с лоджиями. Каждый день теперь подобен прощанию с тем, чего я прежде просто не замечал и чего больше никогда не увижу: с силуэтом крыши, кусочком речного простора в перспективе улицы, развесистым деревом там, где во времена моего детства колебался хилый саженец.

Случается, я тоскую по дивной тишине, наступавшей в коммунальном доме, когда все уходили на работу, по скрипучему парадному крыльцу, крашеным полам коридоров, запаху дерева и выцветшим обоям, узким, поделенным перегородками помещениям, тоскую по их хозяйкам — тонконогим старушкам в ветхозаветных шляпках. Не могу объяснить мое подсознательное, иррациональное неприятие перемен. Это сродни конфуцианскому предпочтению прошлого — ощущению, что оно было залито светом, что в нем царили разум, добро и гармония, что от него не надо стремиться уйти, а наоборот, надо стараться вернуть его. Не сомневаюсь, теплится в нас какой-то генетический код истории и, несмотря ни на что, обеспечивает связь времен.

Большой, потрепанный бурями деревянный корабль списан, и мы радуемся. Думаю, пока. Рано или поздно сегодняшние неудобства проживания в старых домах сгладятся в нашей памяти, и мы опоэтизируем прошлое. Что-то помимо нашей воли движет нами, некие флюиды витают в воздухе. Никто не знает, что это такое, но именно они определяют настрой наших чувств. Быть может, с высоты прошедших лет деревянный ковчег под названием «Архангельск» вновь покажется нам привлекательным.