Карта сайта

Ностальгия по деревянному городу (часть 29) - Научиться видеть

По субботам и воскресеньям мылись в общей ванной. Когда очередь доходила до нас, мать «замачивала» всех троих разом, бросала в воду игрушки и уходила заниматься своими делами. Через какое-то время она появлялась, намыливала нас одного за другим, а затем, также поточным методом, ополаскивала. В предпраздничные дни хозяйки по очереди пекли пироги в русской печи, и дом наполнялся сдобным ароматом.

У каждой семьи был свой дровяник. Распертые изнутри, перекошенные сараи цеплялись друг за друга. Весенними вечерами оттуда неслись кошачьи концерты. Крыши некоторых дровяников так провисли, что могли в любой момент обвалиться, а мы любили бегать по ним и нисколько не боялись упасть, переломать себе ноги. Но больше всего я любил забираться на чердак и рассматривать там всякую всячину — канадские сани с длинными- предлинными полозьями, норвежские лыжи, английский шезлонг. На чердак вела узкая крутая лесенка, по которой нам, детям, нельзя было подниматься без разрешения. Тем сильнее туда манило.

Мои первые осознанные воспоминания связаны с августовским вечером 1942 года, когда немцы бомбили Архангельск. Мы собрались в нашем просторном коридоре и, зашторив единственное окно, чувствовали себя в безопасности. Одна из бомб упала очень близко, дом так тряхнуло, что показалось, будто он подпрыгнул на сваях. Еще запомнились союзные конвои на рейде, вернее, то, что от них оставалось после нападений немецких подводных лодок и самолетов в Баренцевом море. Высокое парадное крыльцо нашего дома служило своеобразным амфитеатром, с которого открывалась перспектива улицы. Отсюда я наблюдал, как в 45-м возвращались фронтовики. Из их окон патефоны день и ночь оглашали округу песнями Руслановой и Утесова. Народ валил в кинотеатр «Арс», где крутили трофейные боевики. А потом пришлось пережить стресс. Я знал только войну и, когда она кончилась, почувствовал себя растерянным, потому что войны, заполнявшей все, не стало.

В школе помню себя прикованным к неподъемной деревянной парте с откидными крышками. Продолжая дело моих предшественников, я вырезал на ней перочинным ножом все, что приходило на ум. Это был способ отвлечься от нескончаемой монотонности уроков. Спазмы в желудке заставляли с особым нетерпением дожидаться школьного завтрака, состоявшего всегда из пирожка с повидлом и чашки чая.

Другое дело летние каникулы! В трудные послевоенные годы мать и ее подруга подрабатывали колкой дров и брали с собой меня. Подбадриваемый смехом и прибаутками молодых женщин, я наравне с ними изо всех сил орудовал двуручной пилой и колуном. И теперь, стоит мне оказаться среди бревен или ощутить запах свежих опилок, память вновь и вновь возвращает меня в то далекое уже время.

Ребенком я жил в более тесном контакте с городом — домами, снегом, травой, деревьями, нежели с людьми, и, как умел, пытался исследовать, понять его. Особенно захватывало Немецкое кладбище, располагавшееся в конце Вологодской улицы, в нескольких кварталах от центра. Гранитно-мраморный город мертвых служил контрастом всему живому, деревянному. Здесь сходились мир реальный и мир сказочный, фантастический, мир крестов, монументов, чугунных кружевных оград. Весь дрожа от страха, я вслушивался в молчание вечности, безразличное к моему дыханию и биению сердца. В одном месте, в зарослях, виднелся босоногий ангел, вознесенный к небу отполированной колонной. По картинкам я уже знал, что это копия столпа на Дворцовой плошади в Ленинграде. Памятник некоему Бранту напоминал мне рояль. Рядом из земли торчал безымянный чугунный крест, обвитый терновой веткой. Атланты с усталыми лицами цсправно несли свою службу у семейного склепа Сурковых.

Полированные бока монолитов были испещрены короткими рассказами об усопших и обращениями к богу. Меня очень интересовало, кто такой генерал-майор Христиан Проко- пиус. Вот Юлия Маргрет Фонгт — родилась в Амстердаме, а умерла в Архангельске. Определенно в нашем деревянном городе что-то такое есть, раз неизвестный мне Франц Ио- ханнес Шольц, скончавшийся в субтропическом Сан-Ремо, завещал похоронить его здесь. После таких «встреч» я еще внимательнее всматривался в свой город...

Известно, что история деревянного Архангельска — это и грустный рассказ о его пожарах, когда выгорали целые улицы, а бывало, полгорода сразу. В детстве я оказался свидетелем последнего такого пожара. Лето стояло жаркое, и, как говорится, довольно было одной искры. Из окон школы № 6 мы увидели огромный столб дыма. Горел квартал двухэтажных деревянных домов довоенной пост- ройки между улицами Карла Маркса и Попова, Костромским проспектом и Обводным каналом. У нас на глазах огонь распространился так быстро, что уже во второй половине дня весь квартал полыхал гигантским костром, из которого возвышались лишь печные трубы, падавшие одна за другой. Съехавшимся со всего города пожарным ничего не оставалось делать, как поливать водой стены домов на противоположной стороне улиц. Не помню, были ли жертвы, но спасти имущество никому не удалось.

Наш дом находился в центре города. Одноэтажный, с дощатым забором вокруг огорода, а все-таки в центре! Срезанный угол квартала по диагонали от нас фиксировало здание «Северолеса». На другом углу — бывшая мечеть, превращенная... в детский сад НКВД. Наша прямая, сплошь деревянная улица, до революции называвшаяся Кирочной, походила на длинную деревню и заканчивалась обезглавленной киркой. Тетя Шура рассказывала мне, что в годы интервенции там размещался военный госпиталь, где она работала сестрой милосердия. Эта большая, аскетически простая лютеранская церковь чудом уцелела, когда рушили архангельские храмы. Все они раньше смотрели на речной простор, но в начале 30-х годов кирка, отгороженная от реки первым в Архангельске пятиэтажным каменным зданием — Домом специалистов, стала рядовой постройкой на улице Карла Маркса.