Карта сайта

Ностальгия по деревянному городу (часть 28) - Научиться видеть

Когда я работал над книгой, десятилетия порой улетучивались, таинственный механизм памяти переносил меня во времени далеко назад. Город наполнялся призраками прошлого, в старых, полуразрушенных домах мне слышались голоса их прежних хозяев. Словно наяву, я ощущал запахи чердака и земли, печеной картошки и свежепиленого дерева. Передо мной возникали яркие, почти осязаемые картины, заслонявшие сегодняшний день. Вот тут стоял деревянный дом, ну как же, еще возле него кусты сирени и грядки. На месте больницы имени Семашко — сад Шольцев...

Нет, давно нет ни сада, ни пруда в нем. Где были резные фасады, теперь панельные дома. Правда, все удобства, горячая и холодная вода, женщинам не надо ходить на реку полоскать белье. Понимаю, понимаю. Но я стал с грустью относиться к бетонной стенке, заменившей укрепленные булыжником откосы набережной, к асфальтовым тротуарам, ко всему, что потеряло самобытность, и жалеть обо всем, что безвозвратно ушло. Некоторые приметы деревянного города остались — дворы для выколачивания половиков, одинокие деревья, скрипящие ворота. Однако образы минувшего и настоящего не совпадают. Попадая на задворки времен моего детства, я испытываю желание бежать: все как бы по-старому, но все уже по-другому. Не только новостройки изменяют Архангельск, мы сами, в нашей душе, изменяем его. Мы начинаем чувствовать ответственность перед прошлым, ибо связаны с ним, как листья дерева с корнями. Недаром кто-то заметил, что прожилки листа повторяют очертания корней.

Мои предки по обеим линиям не были архангелогородцами. Отец, родом с реки Мезени, познакомился, учась в Ленинграде, с матерью — псковитянкой, получил распределение в Архангельск, и молодые супруги обосновались в деревянном доме на углу улицы Карла Маркса и Новгородского проспекта. Однажды, в детстве, при ремонте я обнаружил под обоями красивые двустворчатые две- ри и понял, что раньше дом знал иную жизнь, а наша 23-метровая комната могла служить гостиной.

Всего в доме обретались пять семей. Крохотную угловую комнату по одну сторону от нас занимали дядя Степа и тетя Фаня, по другую сторону жили Бауманы, бывшие домовладельцы. После революции у них осталась лишь одна, правда, самая большая, угловая комната с узким смежным помещением, появившимся благодаря тому, что часть нашей комнаты выгородили в пользу Бауманов. Дядя Володя был тихий человек не очень крепкого здоровья. Бразды правления в семье принадлежали его жене, тете Симе — высокой худощавой даме, с седыми волосами, собранными на затылке в пучок, чрезвычайно уравновешенной и сильной личности. Вынеся из Ма- риинской гимназии раз и навсегда усвоенные жизненные правила, она твердо знала, «как надо поступать» и «как не надо поступать».

Ее приговор прекращал любую кухонную дискуссию. Под Новый год тетя Сима устраивала для соседских детей настоящий праздник, которому в лихую военную пору возвращала первоначальный смысл мечты о счастливом будущем, без войн и нужды. Елка у нее всегда была до потолка, игрушки — какие-то необычные: всякие рождественские фигурки, вращающиеся саксонские пирамидки. К торжеству тетя Сима готовилась заблаговременно и основательно, в новогодний вечер одевалась по-особому элегантно. Нас ждали ошеломляющие фокусы, другие развлечения. Свою комнату тетя Сима содержала в образцовом порядке — все на положенном месте, пол чист, булавки воткнуты в подушечки.

Она хранила старые свадебные приглашения и театральные программки. Мне казалось, что время для нее остановилось. Когда в 70-х годах Бауманам дали новую квартиру на улице Энгельса, тетя Сима умудрилась перенести туда весь свой старомодный интерьер без каких- либо изменений. Потребовалось, видимо, немалое искусство, чтобы на меньшей площади разместить громоздкую мебель. До самого конца у тети Симы были жесткие накрахмаленные салфетки, вкусные пирожки и безукоризненное французское произношение. Проспект Павлина Виноградова для нее так и остался Троицким, а улица Попова — Финляндской. Многое я мог бы узнать от тети Симы, сядь за эту книгу пораньше...

В самой солнечной комнате жили степенные супруги Ермолины — тетя Ларя и дядя Костя. Детей у них не было. В холодной кладовке на их полке всегда стояла соблазнительная «лендлизовская» тушенка. Небольшую комнату занимала сухая набожная старушка, тетя Шура. Я читал ей вслух ее любимые книги, продираясь сквозь совершенно непонятные для меня тексты, произнося их чуть ли не по складам. Она посвятила меня в мир святых и ангелов, Иисуса Христа. Подобно ей, я стал бояться темноты и даже днем с трудом решался выйти в сумрачный коридор. Тем не менее я ее почти не знал. Когда она умерла в возрасте 75 лет, мне не было еще и десяти. Тот солнечный летний день очень ясно отпечатался в моей памяти: в доме царила непривычная атмосфера, все пребывали в каком-то угнетенном состоянии. Вижу себя одиноко сидящим на стуле в ее комнате, пол разрисован причудливыми солнечными узорами, и лишь жужжание осы нарушает мертвую тишину.

Наша общая кухня ничем не отличалась от кухонь в других домах. Крашеный пол из сосновых досок. Русская печь с плитой. Во время топки плита урчала и местами просвечивала ослепительно желтым пламенем. Вдоль стен, вплотную один к. другому, хозяйственные столы. Между оконными рамами сонные мухи. Вид во двор облагораживали пожелтевшие кружевные занавески. Днем дом пустовал и оживал только к вечеру, когда все возвращались с работы. Скрипели входные двери, слышались знакомые, всякий раз повторяющиеся звуки: шум от сбрасываемых на пол охапок дров, чирканье спичками, треск лучинок, шелест и шуршание пламени, наконец, мерное гудение печей. Звукопроницаемость была идеальная. За обеими стенами допоздна говорили без умолку, а о чем — назавтра уже никто не помнил.