Карта сайта

Ностальгия по деревянному городу (часть 21) - Сразу после революции

Николай Петрович увлекался изучением языка эсперанто и весьма в этом преуспел. Однажды он показал журнал, где его фамилия стояла рядом с фамилиями других эсперантистов. Сосед виртуозно играл на мандолине. Мастером он оставался и на футбольном поле, и на хоккейной площадке. Мой отец, Иван Васильевич, закройщик обуви, много фантазировал, придумывал новые фасоны, а оценить их приглашал Николая Петровича. Мы, дети, помогали отцу — скрепляли заготовки резиновым клеем, продевали шнурочки и т. п. Желание иметь хорошую обувь приводило к нему, среди прочих, артистов архангельского Большого театра.

Они в знак благодарности дарили контрамарки, и мы всей семьей отправлялись в театр. Это был, конечно, праздник. Кстати, сам отец имел неплохой голос, участвовал в художественной самодеятельности клуба Октябрьской революции. В нашем доме звучали народные песни, песни революции и гражданской войны. От отца я впервые узнал арии из опер русских и зарубежных композиторов, а позже и сам полюбил оперное искусства

Соседи дружили, и нам, детям, в таком здоровом психологическом климате жилось прекрасно. Когда приходили гости, я, не ожидая команд, шел в кухню ставить самовар.

Летом, понятно, для детей было раздолье. Мы все время проводили на воздухе. Двор большой, кругом сараи, поленницы, заборы и другие объекты, интересующие ребят. Для подвижных игр ничего лучшего не придумать. Качались на качелях. Начинали входить в моду «гигантские шаги». Взрослые не считали зазорным играть вместе с нами в лапту.

Зимой, в непогоду, мы, ребята, занимали наш коридор, метров шесть в длину, показывали там театральные представления. Режиссер, старшеклассница Дуся Сапегина, часто посещала ТЮЗ, поэтому его репертуар становился нашим. Публика шла гурьбой. Мой одноклассник Рукша изготовлял простейшие проекционные фонари, которые мы не без гордости называли киноаппаратами. На стене коридора вешали простыню и «крутили кино». Желающих хватало, так что «администрация» устраивала по несколько сеансов подряд.

Сегодня едва верится, что, вопреки логике, эти маленькие мирки не только существовали (в остаточном виде они все еще существуют), но и объединяли людей. Возникшая из жестокой необходимости — острейшего дефицита жилья, нашедшая затем своих «теоретиков», которые мыслили категориями «всеобщего братства трудящихся» (как будто братьям излишне ограждать от взаимного любопытства даже самые интимные жизненные отправления), «коммунальная идея» опровергалась, размывалась, подтачивалась тысячами мелочей реальной жизни, оказавшейся, по обыкновению, сложнее любых схем, и в конце концов не могла не выродиться, не потерпеть крах. Однако, согласно законам диалектики, никакое зло (и благо тоже) не абсолютно.

Дело было сделано: целое поколение испытало чувство пусть искусственного, но в принципе желанного единения. Начав на рубеже 50-х и 60-х годов разъезжаться по отдельным квартирам «хрущевских» домов, бывшие обитатели коммуналок ощутили потребность встречаться с прежними соседями по коридору и двору. Забыты ссоры, неурядицы — остались воспоминания о большой семье, общих радостях и горестях, кухонных посиделках и... о совместных походах в баню.

Что до революции, что после нее, там было хорошо, весело. Шум, жар, скамьи с вздувшимися от частого обливания горячей водой древесными волокнами. Впрочем, появились советские нововведения: высокие, поделенные на клетки шкафы в раздевалках и нумерованные шайки. Посетители связывали свою одежду и обувь в узел, прозванный в народе «щелгачом», банщик клал щелгач в ячейку шкафа и выдавал шайку с таким же, как у ячейки, номером.

В разгар НЭПа популярнейшие Успенские бани арендовали частники. Определенную долю выручки они переводили Горкомхозу, остаток принадлежал им. Если год или квартал получался удачный, арендаторы наскоро сколачивали в мыльном отделении столы и скамьи из нестроганых досок, выставляли трехлитровые бутыли с водкой, нарезанный ломтями черный хлеб и наидешевейшую колбасу «собачья радость». Люди заходили прямо с улицы, выпивали по большой стопке, закусывали, благодарили и удалялись восвояси.

Видимо, реклама оправдывала себя числом мывшихся именно в этих банях. У входа продавали хлебный квас с изюмом, настолько острый, что он бил в нос. При откупоривании бутылки раздавался резкий хлопок, словно в ней было шампанское. Вымывшись, попарившись, мужчины шли в пивную Вороновой, размещавшуюся в деревянном доме поблизости, между проспектами Петроградским и Павлина Виноградова. Бутылки из темного стекла имели форму удлиненного конуса, натуральные пробки, извлекаемые штопором, тоже хлопали, в бокалы лилось освежающее, хорошо утоляющее жажду темное пенистое пиво Суркова. Досуг посетителей услаждали баянисты Максим Аренсон и Аркадий Станулевич:

В советской пивной так красиво С бубенцами играет баян...

В городе славились еще баянисты Кириллов, Леготин и Казаков, отец известного ныне виртуоза Юрия Казакова. Все они были желанными гостями на свадьбах и клубных вечеринках, там и подкармливались — безработица была страшная, всяк добывал пропитание как мог.

Со времени мировой войны в городе почти ничего не строилось, а довоенный жилой фонд приходил в упадок. Если же появлялось что-то новое, оно так или иначе было отголоском старого. Некоторые дома возводились просто по дореволюционным проектам. Однако, при всей тоске по прекрасному прошлому, архитектурная молодежь была убеждена, что приспособление традиций к нуждам момента — не выход. «Авангардистов» равно раздражали помпезность буржуазных особняков и скученность коммунального заселения. Глядя на молодых, и зрелые мастера освобождались из плена сложившихся стереотипов.

То была пора крутых перемен в архитектуре. Индивидуальных заказчиков становилось все меньше. Революция нанесла удар по принципу бережливости и по престижу государства как института. Оказалось, дома, ради которых люди отказывали себе в стольких маленьких радостях, могут быть в одночасье национализированы. К чему тогда вообще бережливость? А государству какая вера?

Требовались здания, которые отвечали бы сути нового общества, удовлетворяли бы его экономическим и социальным условиям. Первой попыткой такого рода стали построенные в 1927 году на Пролетарской улице ЖАКТовские1 дома для работников Дома связи. Эти жилища трудно признать вполне удачными. По две квартиры на обоих этажах располагались продольно, то есть выходили окнами каждая на одну сторону; в данном случае половина квартир смотрела точно на север. Другое неудобство — анфиладное сообщение между комнатами и кухней. Да и внешний облик домов был более чем аскетичным.


1 ЖАКТ — жилищное арендное кооперативное товарищество, участники которого, выплачивая членские и паевые взносы, обеспечилвали себе преимущественное право на получение жилья.

 

На улице Розы Люксембург возвели ансамбль из трех двухэтажных домов: в центре — двухсекционный, два по бокам — одно- секционные. Последние вскоре начали тиражироваться. Снаружи они напоминали старые дома, но внутренняя их организация приближалась к той, которой было суждено стать самой массовой в деревянной архитектуре последующих лет. Каждая из двух квартир на обоих этажах здесь занимала всю ширину и половину длины дома. Благодаря этому солнце заглядывало во все помещения, осуществлялось сквозное проветривание. Ванные комнаты, однако, не были предусмотрены.

На южном фасаде первых домов этого типа имелась глубокая впадина, что крайне нежелательно в строительной практике Севера. От «ниши» быстро отказались, заполнив ее кладовыми из расчета одна хозяйственная зона на две квартиры. Такое решение было реализовано в доме № 66 по проспекту Чумба- рова-Лучинского и других, более поздних.