Карта сайта

Ностальгия по деревянному городу (часть 18) - Сразу после революции

Октябрьская революция все изменила, сдвинула со своих мест, перевернула вверх дном. Уходили в небытие традиции и привычки, связанные с «проклятым прошлым». К примеру, из прежних общенародных праздников сохранился лишь Новый год, и то без елок, устройство которых было запрещено.

Взамен появились другие «красные дни календаря », отмечавшиеся массовыми политическими шествиями, но лишенные семейно-дру- жеской теплоты, некоего элемента таинства, так хорошо знакомого нашим предкам и делавшего всякий праздник незабываемым событием. Первомайская демонстрация в Архангельске начала 20-х годов. По Троицкому проспекту, перед небольшой трибуной возле кафедрального собора, текут колонны горожан с чучелами врагов рабоче-крестьянской власти — капиталистов.

На стене храма огромные буквы «ХВ», оставшиеся от Пасхи. Школьники скандируют неокрепшими голосами: Долой, долой монахов, Долой, долой попов, Мы на небо залезем, Разгоним всех богов! Отрицание старого предполагала сама общественная атмосфере эйфорического восприятия жизни. На смену дореволюционному «Я» шло пролеткультовское1 «Мы».


1 Пролеткульт — общественная организация, ставившая своими задачами выработку и пропаганду «чисто пролетарской» культуры как синтеза искусства с наукой и промышленностью при отказе от большей части традиционного культурного наследия. Вела происхождение от кружка «Пролетарская культура», образованного в 1913 году в Париже по инициативе А. А. Богданова, А. В. Луначарского и др., в России оформилась в сентябре 1917 года, действовала, постепенно сходя на нет, до 1932 года..

 

Эти «мы» торопились самоутвердиться. Полицейская улица стала улицей Свободы, Финляндская — Пролетарской, Соборная — улицей Карла Либкнехта, фамилия которого оказалась совершенно неудобопроизносимой для трамвайных кондукторов, фантастически ее коверкавших. Удивительно еще, как не исчезло с карты название Архангельск. Отцы города трижды обращались во ВЦИК с просьбой переименовать его — сначала в Ломоно- совск, затем в Сталинпорт, наконец, в Ми- хеевск.

Но, естественно, восторг не был всеобщим. Одни беззаветно верили в будущее, для других революция означала крах. Время от времени в архангельских газетах печатались списки лиц, к которым Особый отдел ВЧК применил высшую меру наказания. Добротные купеческие дома муниципализировались, имущество «бывших» распродавалось с молотка либо сдавалось в аренду. В городскую среду вторглось крупномасштабное «искусство улицы» — все сколько-нибудь подходящие поверхности были покрыты политическими плакатами, лозунгами Пролеткульта, «иконостасами» лидеров нового государства.

Мало-помалу каменный ампирный центр города заменялся конструктивистским. На месте снесенного Троицкого собора поставили Большой театр, на месте Английского парка — Дом связи. Старые «присутствия» вмуровали в новое здание Дворца Советов, памятник Ломоносову перенесли к Архангельскому лесотехническому институту (АЛТИ). Ну а самым первым в городе монументальным сооружением эпохи социализма стала деревянная трибуна стадиона «Динамо», построенная в 1923 году: молодежь повально увлекалась спортом, желая обрести силу и выносливость, чтобы лучше служить родине.

Открылось множество профсоюзных библиотек, самые популярные — при Клубе Октябрьской революции и профсоюзе служащих и работников торговли. Обычно люди записывались в четыре-пять сразу — еще и к строителям, коммунальщикам, водникам. Свежие журналы можно было полистать в читальне, занимавшей одноэтажный дом на проспекте

Павлина Виноградова. Старожилы помнят ее «хозяйку» — доброжелательную библиотекаршу, одетую по моде классных дам начала века, просторные столы, табуретки, шелестящую тишину. В бывшем коммерческом собрании разместился уютный Зимний театр со сравнительно небольшим залом и хорошим буфетом. С аншлагом шли «Ревизор», «Горе от ума», «Миллион Антониев» — занятный детектив об американском гангстере, ставшем папой римским. И «Выстрел» Александра Безымен- ского, пьеса про комсомольцев — тоже. Публика была неискушенная и отзывчивая. В «Отелло» блистал Ваграм Папазян. Екатерина Гельцер танцевала Эсмеральду. Билеты распределялись по организациям, первые ряды отводились ударникам труда.

Во второй половине 20-х годов распахнул двери цирк. Он находился там же, где и теперь, только был деревянный, неотапливаемый (здание сгорело в конце 50-х). Зато какая афиша! Клео Фотти — иллюзионист, Гладильщиков — укротитель хищников, братья Говорящие — нечто от прежних куплетистов. Их импровизации, пожалуй, и сегодня имели бы успех:

Как в Архангельске дороги — Поломаешь руки-ноги. Метр идешь, а десять скачешь, А потом неделю плачешь.

Выступали и местные, городские знаменитости — борец Щульц, гиревик Голубев, семеро братьев-соломбальцев Павловых, чей номер — акробатические упражнения на подкидных досках — неизменно шел под гром аплодисментов. Один из братьев, Николай, сложенный как Аполлон, боролся на открытых площадках Гагаринского сквера и Александровского сада в черной маске и под соответствующим псевдонимом.

Наши дедушки и бабушки поклонялись немому кино. Фильмы были в большинстве своем иностранные — трехсерийный «Нибелун- ги», «Черный конверт», «Индийская гробница », «Знак Зорро», «Багдадский вор» с божественным Дугласом Фербенксом в главной роли. Незабываемый шлягер того времени: Я Костю встретила на шумной вечериночке.

Картину ставили тогда «Багдадский вор». Глазенки карие и желтые ботиночки Зажгли в душе моей пылающий костер. Кинотеатры назывались «Арс», «Эдисон», «Вулкан», «Революция». Крутили картины и в клубах: для членов профсоюза — бесплатно, для всех остальных — по доступным ценам. Очереди за билетами выстраивались огромные, занимали их с восьми-девяти утра, хотя кассы открывались только в час. Но что труднее достается, больше ценится. Звенел звонок, гас свет, и на экране возникал чудный, ирреальный мир.

Грета Гарбо и Дуглас Фербенкс были святые, на них молились, им подражали, их видели во сне. Персонажи, сыгранные ими, непонятным образом отличались от нас. И хотя мы радовались и страдали вместе с ними, казалось, что они живут на какой-то другой планете — раскованные, смелые, пускающиеся в самые отчаянные предприятия, руководствующиеся собственными желаниями и суждениями, нимало не беспокоящиеся, что подумают о них сослуживцы или что скажут соседи.

Архангелогородцы покатывались со смеху, глядя на приключения Монти Бенкса в «Гонщике поневоле», потещались над неумехой и растеряхой Гарольдом Ллойдом, выходившим, однако же, победителем из всех передряг. Простенькие девушки Мзри Пикфорд и трагически одинокие герои Бестера Китона вызывали у зрителей такое волнение, что редко кто удерживался, чтобы не пустить слезу. Смотрели один фильм по десять, двадцать раз — очарование не исчезало. Да, мир грез, но и мир страстей, всеподчиняющей, испепеляющей любви, жажды счастья, где люди, воплощавшие добро ли, зло ли, никогда не были скучными, заурядными, как в нашей повседневной жизни.

Перед сеансом выступали артисты — рассказчик- конферансье Миша Волжский, известный с дореволюционных времен Бим-Бом. В «Эдисоне» молодая Тамара Церетели пела свои знаменитые «Ты смотри, никому не рассказывай » и «Прощай, мой табор».