Карта сайта

Ностальгия по деревянному городу (часть 7) - В начале века

А в жаркой кухне мы нашли бабушку, в фартуке, с раскрасневшимся от жара лицом. Она пекла блины. Рядом с плитой на табуретке стояла большая емкость с тестом, в другой было растопленное масло. Длинный ряд маленьких чугунных сковородок с толстым дном выстроился на плите. Бабушка работала сосредоточенно, ее руки так и мелькали с одного конца к другому. На каждую сковородку наливалось немного масла, затем тесто. К тому времени, когда оно налито в последнюю сковородку, приходило время переворачивать блин на первой, а когда все были перевернуты, с первой сковородки можно было снимать готовый блин и класть его на шесток. Бабушка снова и снова повторяла все операции, пока не появлялась горка золотистых тонких блинов, не тяжелых и жирных, а полупрозрачных и очень вкусных. Их уносили на стол и немедленно начинали есть, несколько слоев сразу. На столе — миски со сметаной, икрой, большой выбор варений из диких ягод.

В каждом доме съедали сотни таких блинов, для разнообразия изредка готовили и другие блюда. Стол на масленицу был накрыт всегда — ели, пили, словно собирались насытиться впрок. По старинному обычаю первый блин выставляли за окно, выносили блины нищим на помин усопших и уж только потом принимались угощать родных, друзей, знакомых. Тещи приглашали зятьев, сопровождая угощение обильной выпивкой. Молодые являлись на два-три дня, с подарками. Кроме домашних блинов были «уличные». С утра до вечера блинщики выкрикивали: «Кому блины горячи, блины масляны?». Четверг — «широкая масленица», апогей праздника: штурм снежных городков, качели, катки, где собиралось «довольно прекрасного пола — горничных и мещанок, катавшихся с кавалерами при свете горящих смоляных бочек ». По всему Архангельскому и окрестностям разъезжали сотни саней, влекомых быстрыми лошадьми.

Это была излюбленная забава парней и девушек, которые в общей кутерьме могли знакомиться без помех. Молодожены щеголяли нарядами. Всяк старался «перечудить» другого. В гривы лошадей вплетали ленты и бумажные цветы, сани устилали коврами, к расписным дугам подвешивали бубенцы, а женщины раскидывали сзади свои шубы так, чтобы все видели меховую подкладку.

Одним словом, кто во что горазд. Пятница — «тещины вечерки». После бурного четверга лишь ребятишки высыпали на улицу покататься на санках. Взрослые же только под вечер отправлялись в гости к родственникам хозяйки дома. Тещины блины были особенно вкусны. Суббота — «золовкины посиделки». День делился на две части. Сперва строили снежные и ледяные крепости, а после окончания «боя» с песнями шли пировать к родственникам мужа.

Воскресенье — «проводы масленицы». С утра горожане валом валили на кладбище — «просить прощения у родителей и дедов». В этот день, именуемый также «прощеным воскресеньем », полагалось простить друг другу все накопившиеся обиды, ни на кого не держать зла. Опять водили хороводы, дарили друг другу подарки, сжигали на костре масле- ницу — соломенное чучело, пели: «Прощай, прощай, прощай масленица, широкая вольная масленица!». После этого заключительного аккорда веселье прекращалось, наступал великий пост.

На протяжении шести недель не разрешалось есть скоромное, то есть любую пищу от теплокровных животных — мясо, молоко, масло, яйца и т. д., пить спиртное. В последнюю неделю поста — страстную седмицу — город походил на большой монастырь: все строги, тихи на слова, братолюбивы и уступчивы. Даже озорники и совсем отпетые держали строгий пост. Каждый вновь просил у ближних прощения за вольно или невольно нанесенные обиды, в знак примирения целовались. На кладбищах просили прощения у почивших. Масленица и пост знаменовали пробуждение природы, приход весны после долгих холодов. Ее встрече, связанной с надеждами на лучшее, светлое будущее, посвящался праздник Благовещения (25 марта). Все проникались решимостью жить отныне как бы заново, по- иному, чем прежде, разумнее, правильнее. Из дома и души выбрасывали хлам.

Страстная седмица — это и последняя неделя перед Пасхой. В предвидении главного церковного праздника во многих домах еще с лета откармливали поросенка. Окорока запекали в тесте из ржаной муки. Готовили в изобилии всякие яства — пасхи, куличи, ромовые бабы, крашеные яйца, чтобы угостить всякого, кто войдет в дом.

«Пасхами» называли сладкие пасхальные сыры. Из творога отжимали сыворотку, протирали его через мелкое сито, вываливали в большую лохань, добавляли взбитые яйца, сливки, сахар, ваниль и всей семьей, по очере- ди, перемешивали массу при помощи длинного шеста с утолщением на конце — до тех пор, пока качество смеси не удовлетворяло главного семейного кулинара. Наконец массу раскладывали в пирамидальные деревянные формочки, выстеленные тонким муслином, и уносили в чулан.

Кулич представлял собой высокий круглый сдобный пирог (в тесто вбивали множество яиц) с изюмом, ванилью и кардамоном. Его покрывали глазурью и украшали начальными буквами слов «Христос Воскрес». Ромовая баба — тот же пирог высотой около 20 сантиметров, выпекавшийся в специальной форме. Залитый глазурью, он действительно напоминал фигуру женщины в сарафане. В последнее воскресенье перед Пасхой — Вербное — в церквях святят вербу. Накануне горожане отправлялись на лыжах за реку, в заросли ивняка, чтобы нарезать пушистых прутиков. Освященные ветки обычно ставили перед иконами и сберегали до следующего года.

В четверг Страстной седмицы шли в церковь на «страсти Господни». Это очень долгая служба. Чтение евангельского рассказа о предсмертных страданиях Христа, которое прихожане слушают с горящими свечами в руках, заканчивается молитвой, мучительно прекрасным пением хора. Свечи несли домой, зажигали от них лампады и сколько могли хранили этот огонь. На следующий день, в великую пятницу, в храмах совершается вечерня с выносом плащаницы — иконы, изображающей положение во гроб Иисуса Христа. Икона размером в человеческий рост лежит перед царскими вратами алтаря. К ней почтительно клали искусственные цветы — живые в это время года были в Архангельске большой редкостью.

В субботу утром уже обозначается переход к пасхальному воскресенью. Священнослужители меняют черные ризы и покрывала на белые, все увереннее звучит тема жизни, преодолевающей смерть. Истекают последние часы великого поста, близятся полуночная служба и торжественная заутреня, когда в церквях провозглашается воскресение Иисуса Христа.

Только маленькие дети, больные и совсем немощные старики оставались в эту ночь дома. Все спешили к церквям, возле которых горели костры из смоляных бочек. По воспоминаниям, пасхальные ночи в начале века были тихи и безветрены, как никакие другие в году. Около полуночи молящиеся зажигают свечи. Процессия, возглавляемая священниками в светлых ризах, с крестами, иконами и хоругвями, покидает церковь, чтобы пройти вокруг нее крестным ходом. Ровно в двенадцать процессия с пением возвращается в храм. Ярче вспыхивают огни. Христос воскрес!

В воскресенье с утра во всех домах раздвигали столы, стелили белоснежные скатерти, делали праздничную сервировку. Домочадцы, без различия возраста и пола, целовались, говорили друг другу: «Христос воскрес!» — «Воистину воскрес!» Радовались приходу каждого человека, не разбирая, добрый он или не очень, и не отпускали, не угостив. Пополняемые гостями, росли горы пасхальных яиц — из шоколада, обсыпанного сахаром, из дерева, тонкого фарфора, просто вареных с многоцветными рисунками. Дети бежали в церковь, где им разрешалось подниматься на колокольню и звонить в колокола. Взрослые шли на исповедь, несли красные яички на могилы.

Тем временем на кухнях резали нежно- розовые окорока, сливочно-мягкую телятину раскладывали по блюдам и тарелкам семгу, черную и красную икру, маринованные грибы, сельдь, другие закуски, украшали их. Вечером все это ставили на стол, в середине которого лежали горкой крашеные яйца — голубые, красные, золотые, зеленые. Были тут и «пасхи », куличи, ромовые бабы, наконец, ледяная водка, наливки, ликеры. Что ж, и праздник велик, и пост был долог.

Из летних праздников больше всех почитали Ильин день. На Кегострове устраивалось гулянье, «макарки» едва успевали перевозить публику. Перед церковью, которую некогда посетил Петр I, и на огромном лугу девушки в северных нарядах водили хороводы, воскрешая память о новгородском заселении Севера. В 1897 году открылось железнодорожное сообщение между Архангельском и Москвой.

Время пошло быстрее. Архангелогородцы первыми в России завели у себя автобусы. «Автомобиль на днях на Троицком, между Воскресенской и Соборной, напугал лошадь, которая бросилась в сторону, ушибла проходившую мимо гимназистку Л.», —- писала в 1907 году газета «Архангельск». Рассыпая искры, побежал по улицам трамвай. На почтамте висело объявление, предлагавшее всем желающим установить телефон. Люди, однако, не спешили обзавестись дорогостоящей игрушкой. «Зачем? Кто хочет чего сказать, сам придет. Посидим, поболтаем». Старухи телефона просто боялись, так и говорили: «Жди от него дурных вестей». В июне 1903 года построили водопровод. Поперек улиц встали маленькие домики — «бассейны». Сунул в окошечко бумажный талон, и можешь подставлять ведра под кран. Проблема питьевой воды, становившаяся уже непосильной для одних лишь водовозов, была практически снята.

На деревянных столбах появились чугунные коробки пожарной сигнализации «разбей стекло — нажми кнопку». В 1914 году улицы получили электрическое освещение, по Мхам протянулась высоковольтная линия питания трансформаторных будок.