Карта сайта

Ностальгия по деревянному городу (часть 6) - В начале века

Пытаясь романтизировать провинциальную жизнь, некоторые создавали себе известность причудами. Городской голова лично участвовал в тушении каждого пожара, а «хобби» купеческой вдовы Плотниковой состояло в том, что старушка обожала мыться в Москве, в Сандуновских банях.

Но провинциальные же правила хорошего тона действовали неукоснительно. Женщинам и девушкам они предписывали вести себя в обществе так, чтобы не вызвать двусмысленных толкований: не закидывать ногу на ногу, не разговаривать с незнакомыми. Велосипед считался чисто мужским аксессуаром, чреватым для дам непредсказуемыми последствиями (чеховский «Человек в футляре» уже был написан!). Женские прелести были затянуты в корсеты, прикрыты от нескромных взглядов длинными, до земли, юбками. Ни руки, заточенные в рукава с буфами, ни шея, замаскированная кружевными воротничками, ни ноги не знали солнца. Благодаря таинственности, невидимая нагота приобретала выразительность, о которой мы не имеем никакого представления, ибо современные женщины нередко разгуливают по улице почти нагишом.

Мужчины носили благообразные, окладистые, распущенные по жилету бороды, имели округлые «буржуйские» животики, твердые, как кандалы, манжеты и манишки, заковывавшие человека в броню респектабельности. Мужское изящество, стройность, моложавость играли тогда меньшую, чем теперь, роль.

Надо сказать, что «окно» из Архангельска в остальной мир было всегда широко открыто, а отсутствие почти до самого конца XIX века железной дороги способствовало тому, что многие нити связывали город скорее с Западом, нежели с историческими центрами России. Кроме обычных для губернских городов учреждений в Архангельске имелись английское, бельгийское, германское, датское, норвежское и шведское консульства. Множество иностранцев западного происхождения, попадавших к нам через «черный ход» арктических морей, местные жители от века звали немцами. Все эти экзотические звучащие для русского уха Пецы, Бранты, Рени образовали динамичный островок в застойных водах российского Севера. Немцы были талантливы и верили в свою звезду. Многие семьи укоренились у нас еще в XVI веке. Идеально выверенная родословная Шольцев восходила к голландцу Рутгеру ван Бринеру, приглашенному Петром I для строительства кораблей на Соломбальскую верфь. При смене поколений иностранцы могли ассимилироваться, но фамилии устойчиво сохранялись, составляя гордость их владельцев.

Немцы держались тесным кругом, ценили друг друга за умение уверенно занимать подобающее место в обществе. Мужчины из их среды были немногословны, женщины — ироничны. Вместе с тем у этих аргангелого- родцев начисто отсутствовал шовинизм. Все они уважительно относились к новой родине и, подобно своим предкам, активно участвовали в формировании облика и функционировании города.

В справочниках и путеводителях по Архангельску кроме немецких фамилий значились еще татарские, польские, еврейские и даже одна китайская. Этнические и культурные следы былой многонациональности Архангельска прослеживаются по сей день. Люди начала века постоянно чувствовали на себе глаз божий, но это не смущало их, напротив — наполняло чувством самоуважения. Инстинкт защиты своей культуры сплачивал этно-социальные группы. Каждая община тяготела к своему храму. Немцы обосновались вокруг лютеранской кирхи и очень следили за тем, чтобы Немецкая слобода была красивой и в ней селились только «приличные» люди. Татары жили возле мечети, евреи — поближе к синагоге.

Отдых и развлечения определялись сословной принадлежностью и материальными возможностями. Местом собраний «интеллигентного класса» и деловых людей был Коммерческий клуб. Там за обедами и ужинами, за разговорами и игрой в карты или в бильярд проводил время городской истеблишмент. Вот вольный пересказ описания одного из балов, отгремевших в этом клубе. Бал начался в девять вечера. Громадный зал, море света. В танцах приняли участие губернатор и гости из Москвы, местная молодежь. Пар было более шестидесяти. Танцевали полонез, три вальса, три кадрили и мазурку. Архангельские дамы, чьи туалеты отличались «полным изяществом и свежестью », привлекли к себе восторженное внимание гостей. К услугам тех и других были фрукты, десерт, прохладительные напитки. Около двух часов состоялся ужин. Были поданы семга, соус голландский, сель-де-рен олений, соус пуавре, глухари, белые куропатки, рябчики, салат разный, мороженое «паровоз». Тушу оленя с головой и глухарей с распростертыми крыльями разделывали прямо на столе. В заключение — кофе, чай, ликеры. На сказочных тортах красовались кристаллические розы, шоколадные кружева, карамельные плетки, шпалеры цвета слоновой кости, марципановые пчелы, слетавшиеся к лужицам меда. Увидев и отведав все это, присутствовавший на балу Савва Морозов произнес спич. Раньше, не зная Архангельска, как и многие другие лица, не бывавшие в этом городе, он верил, что тут бродят белые медведи, а слово «цивилизация» звучало бы иронией. Но сегодня, воочию убедившись, какое избранное общество его окружает, какие здесь царят мягкость нравов, благородная свобода и непринужденность, должен по всей справедливости признать, что приезжим из центральных губерний надо не столько вносить сюда культуру и цивилизацию, сколько самим учиться в Архангельске многому хорошему, заимствовать здесь основные начала цивилизации1.


1 См. Открытие Архангельско-Вологодской железной дороги. — Архангельск, 1897.—С. 26—27.

 

Ознакомленные с меню Коммерческого клуба в тот вечер, мы можем легко догадаться, почему Савва так расслабился. Более демократичными были Клуб общества приказчиков и конторщиков на Псковском проспекте и Торгово-промышленный клуб на углу Поморской и набережной. Летний театр общества трезвости, судя по старым афишам, ставил оперы и оперетты. В ту пору в городе один за другим открывались электротеатры, миниатюр-театры, просто балаганы, в которых под звуки рояля демонстрировались короткие мелодрамы, развлекательные ленты с погонями и трюками. Назывались эти синематографы не иначе как «Мулен Руж», «Ренессанс» и т. п.

С наступлением теплой погоды, получив полный расчет, возвращались домой архангелогородцы, вербовавшиеся на зиму на лесоповал. Пять-шесть месяцев они тяжко трудились, жили в убогих помещениях, а теперь, имея деньги в кармане, хотели погулять. Мне рассказывали об их чудовищных кутежах, нарушавших мирную жизнь города. Эти воспоминания похожи на правду, хотя, наверное, не обошлось без преувеличений.

Летом горожане старались чаще бывать на свежем воздухе. Как и теперь, любимым местом отдыха была набережная, обсаженная березами и тополями. Чудесный вид на Северную Двину действовал благотворно и успокаивающе. Около Финляндской улицы всегда стоял терпкий запах солода с пивоваренного завода Суркова. Толпа неспешно совершала общепринятый церемониал: один ее поток двигался в сторону «угора», к церкви Михаила Архангела, другой — к церкви Успения на бору. Достигнув цели, оба потока поворачивали обратно. Девушки в розовых, желтых, сиреневых кринолинах плыли пара- ми, семьи шли в полном составе, молодежь разговаривала на ходу. Пожилые люди сидели на скамейках, наблюдая за толпой. Из уст в уста передавались самые свежие слухи и сплетни.

В это же время «избранное общество» собиралось в Александровском саду. На старых открытках можно видеть купцов с женами и детьми, чиновников в форменных кителях и фуражках. Дамы демонстрируют последние модели шляп. Мамаши выставляют напоказ созревших дочерей. В саду стояла беседка- эстрада, выполненная в псевдорусском «петушином » стиле. По вечерам в ней играл оркестр пожарных или военный духовой оркестр. Еще в городе имелся ипподром, в глубине Финляндской улицы, и яхт-клуб, на его теперешнем месте, но в массе своей архангелогородцы спортом не занимались, дач не строили, лишь выезжали на рыбалку и охоту на острова дельты.

Едва ли не культовым мероприятием становились походы в баню: ванн тогда еще не завели даже в самых богатых домах. Бани были Успенские, Центральные и Соломбальские. Наибольшей популярностью пользовались Успенские, размещавшиеся в двухэтажном каменном здании на одноименной улице. Широкая лестница вела на второй этаж, где по сторонам коридора располагались «номера», иные в несколько комнат. Каждому посетителю выдавали сухой березовый веник. В парной особенно ценилась верхняя полка. Считалось, что жар под потолком изгоняет множество болезней — от ревматизма до алкоголизма.

Теплыми воскресеньями любили посещать кладбища, ухаживать за могилами, беседовать, устроившись возле плит и крестов. Наконец, существовал простейший способ убить время и заодно удовлетворить свое любопытство: сидя на скамье возле собственной калитки, глазеть на прохожих. Аргангелого- родцы находили такое занятие нормальным, хорошим отдыхом.

Праздникам числа не было. Большинство из них приходилось на зиму и весну. Отражая сезонные изменения в природе, они помогали реально ощутить течение времени. Вплоть до Октябрьской революции эти праздники, в основном церковные, сохраняли свой блеск и благолепие, составляли часть повседневной жизни и быта горожан. Но, заметим, истовой религиозности на Севере никогда не было. Ходили в церковь, потому что таков обычай, потому что полагалось туда ходить. Осеняли. себя крестным знамением, потому что полагалось креститься, потому что все крестятся, потому что с малолетства видели, как крестятся. Поклонение Богу не мешало верить в разные фантастические существа, среди которых виднейшее место занимали домовые.

В последние дни декабря (здесь и на ближайших страницах — по старому стилю), когда в Архангельске уже совсем холодно, наступало святое Рождество, связанное с елкой, множеством увеселений, гостеприимными застольями, подарками. Подарки — не только детям, но и взрослым — клали под елку.

Рождественский сочельник —- предвкушение празднества: вечерняя служба в церкви, сдержанное застолье, зажигание свечей на елке с чтением Евангелия, ранний отход ко сну — встать надо было рано, к заутрене. После нее торжественный завтрак и сон часов до двух дня (в эту пору у нас и днем довольно сумеречно).

А затем во всех домах распахивали двери и садились за кофе. Всякий, кто хотел, мог зайти в дом и пожелать его обитателям счастливого Рождества. Кульминацией праздника был ужин с вручением подарков и непременным обилием сладостей на столе. Среди различных видов печенья и пирожных настоящим шедевром кондитерского искусства была козуля — рождественская коврижка северян. «Радость детей и художников, сласть сластью, но что за сказочные, примитивно- причудливые формы, что за богатая роспись, то сплошными пятнами, то тонкими струйками сусального золота и розово-белого сахара по коричневому фону», — восхищенно пишет упоминавшийся выше Е. Тагер. Для приготовления козуль требовалась масса дрожжей, сметаны и миндальных орехов.

По прошествии полутора святочных недель 5 и 6 января праздновали Крещение. В эти дни в Архангельске обычно стоят сильные морозы, которые раньше так и назывались — крещенские. Северная Двина уже успевает покрыться толстым льдом. По народным поверьям, в ночь на 5 января Дух Божий сходит с неба, освящает воды, и они всплескиваются подо льдом. Наутро крестный ход с пением «Глас Господень на водах» направлялся от кафедрального собора к реке, где во льду заранее делали крестообразную прорубь — «иордань». Троекратным погружением креста Северная Двина освящалась. Все участники ритуала наполняли водой взятые с собою емкости, умывались ею, а самые отчаянные ныряли в прорубь.

На Крещение девушки устраивали языческие, по сути, игры-гадания. В холодную воду лили расплавленный воск и по образующимся из него фигуркам пытались предсказать будущее. На блюдце высыпали золу, ставили на нее стакан с водой, опускали туда обручальное кольцо и, не отрываясь, смотрели в центр кольца, где должен был появиться образ суженого. Самым захватывающим было гадание с зеркалами. В пустой комнате, вдали от всех, на два стола ставили друг напротив друга зеркала, а между ними, по сторонам, зажигали свечи. Распустив волосы, с белой простыней на плечах, девушка садилась перед одним из зеркал. В полутьме, при мерцании свечей, ее отражения, умноженные вторым зеркалом, образовывали длинный бесконечный «коридор ». Девушка сидела неподвижно, иногда по несколько часов, пока перед ней не начинали вырисовываться какие-то лица, фигуры, предметы.

Про это гадание рассказывали и страшные вещи, и более обнадеживающие. Говорили, что некоторые девушки, увидев гроб, в том же году умирали. Другие видели свадебную процессию и вскоре выходили замуж.

В начале февраля праздновали любимейшую в народе масленицу. Семидневное ликование включало в себя песни, пляски, хороводы, гулянья, катание с гор и другие забавы. У каждого дня праздничной недели было свое прозвище. Понедельник — «встреча». Пока хозяйки возились с тестом для блинов, ребята и взрослые мужики строили снежные горы и крепости. Потом «заклинали масленицу»: «Душа наша, масленица, перепелиные косточки, бумажное твое тельце, сахарные уста, красная краса, русая коса, ты ж моя перепелочка!» — и вступали в шуточные баталии. Под вечер катались с гор, пели, отовсюду неслась музыка.

Вторник — «заигрыши». В этот день устраивались мужские игрища, девичьи хороводы, звучали величальные песни. Парням разрешалось поухаживать за девушками- невестами. «Заигрыши» завершались плясками и песнями. Среда — «лакомка». Главным лакомством были блины — символ здоровья, долголетия и богатства.