Карта сайта

Ностальгия по деревянному городу (часть 5) - В начале века

Нравится это кому или нет, но реальность такова, что в Архангельске наиболее ярко выраженный сезон — зима. Весна — лишь обещание, лето — иллюзия, хоть и выдается неделя-другая жары, осень — уже погружение в воспоминания о весне и лете. Зима — это наше сущее. Она приходит к нам уверенно, никогда не обманывает. Чистый снег, холод — часть характера северян,

В далеком прошлом разница между летом и зимой ощущалась острее, чем теперь. Снегопады выбеливали город и окрестности, сливавшиеся в единый холодный простор. Пейзаж наводил на мысли о летаргическом сне природы, об очередном оледенении. Все живое пропадало с глаз долой. Дома замыкались в себе. Утром город словно и не просыпался. В ясные морозные дни над ним зависал дым из множества труб, окна домов покрывались ледяными узорами, а стены «стреляли» как из пистолета. По ночам звезды опускались ниже.

Контакты архангелогородцев с внешним миром почти что прерывались, холод ограничивал и общение на улицах. Люди много спали, много ели и за зиму сильно прибавляли в весе.

Мы любили стоять у окна, наблюдая за прохожими, и с нетерпением ждали фонарщика, зажигавшего уличные фонари. Он появлялся с длинной легкой лестницей на плече, и вслед ему от столба к столбу медленно загоралась вереница слабеньких огоньков. Современному городу едва ли ведомы непроглядная темень, мертвая тишина, впечатляющее воздействие одиночных огоньков.

Но зиму, как она ни долга, сменяет весна. Снег потихоньку подтаивает, лед на Северной Двине утрачивает белизну, приобретает скучный сиреневый оттенок. Ледяной панцирь набухает и лопается. Раньше, когда не было ледоколов и реку не вскрывали заранее, на середине ее естественным образом появлялась и мало-помалу расширялась темная полоса. В один прекрасный день гигантская масса льда приходила в движение. Громоздясь друг на друга и обрушиваясь, разбрасывая осколки, сокрушая все преграды, льдины неслись быстрее и быстрее. На них виднелись следы саней, обломки ограждений, окружавших полыньи, где еще совсем недавно полоскали белье.

Постепенно скорость ледохода начинала спадать, и все большее пространство открытой воды сияло в лучах ослепительного весеннего солнца. Запоздалые льдины растапливались за Соломбалой — в это время по острову ездили на лодках. Вода оставляла после себя илистые топи, поврежденные склады, магазины, дома.

Но, несмотря на связанные с паводком тревоги и убытки, это был для города праздник. Людьми овладевало радостное возбуждение, все шли на набережную, чтобы насладиться зрелищем ледохода. Когда вода отступала, рейд заполнялся всевозможными судами — большими и маленькими, узкими, как игла, и пузатыми. Паруса вперемешку с куполами церквей придавали летнему Архангельску особую привлекательность.

Воздух дрожал от перебивавших друг друга пароходных гудков. Между кораблями-великанами сновали юркие «макар- ки». От берега к берегу курсировала «Москва » — один из наиболее памятных символов города. Езда на небольшом пароходе занимала всего-то минут двадцать, но к услугам пассажиров был комфорт океанских лайнеров: каюты разного класса, обшитые тиком и красным деревом, мягкие сиденья с кожаной обивкой, богатый буфет.

Иногда на реке разыгрывался шторм, да такой, что, случись это в Петербурге, о нем кричали бы все газеты. Со стороны Соломба- лы налетал сильный ветер, небо темнело, становилось свинцово-серым. Горожане спешили привязать лодки и закрыть окна. На город, подобно морскому шквалу, обрушивался ливень. Но после бури все оказывалось на месте, крыши были целы и невредимы, и только провода еще некоторое время подрагивали на высоких столбах.

Летом солнце в Архангельске почти не заходит. Это пора ирреальных белых ночей, когда в ритме приливов и отливов в дельте реки слышится небесная музыка, исполняемая планетами. Жара накаляет стены, слизывает с них краску. Повсюду стоит запах дегтя и свежих бревен. Из распахнутых окон доносятся разговоры домочадцев, звон посуды. В дома проникает скрип колес и цоканье копыт по булыжной мостовой.

Откуда удивительная гармония города и природы? Можно много рассуждать на эту тему, но лучше констатировать, что она, гармония, раньше существовала. Сто лет назад архангелогородская семья казалась — и чаще всего была на самом деле — сплоченной, экономически независимой ячейкой, где ремесло и нравственные ценности передавались по наследству. Взаимовыручка брала верх над мелочностью и эгоизмом.

Предрассудков — ни национальных, ни религиозных, ни социальных — не было. Считалось, что ко всем людям надо относиться приветливо, доброжелательно, помогать им в случае необходимости. Конечно, для кого-то семья оборачивалась бременем, но в целом эта клеточка общества обеспечивала своим членам благополучие.

В брак вступали с теми, кто жил поблизости и принадлежал, как правило, к той же социальной группе. Судя по старым открыткам, женихи предпочитали пышных девиц. Худенькие девушки вызывали сочувствие: кто возьмет такую замуж? Некоторые мамаши, не мудрствуя лукаво, подправляли фигуры дочерей на выданьи с помощью ваты.

В состав семьи обычно входили представители трех и более поколений, не считая прислуги. Иной невестке надо было долго учиться отличать родных сестер и братьев мужа от двоюродных и от теток с дядьками. Супруги с четырьмя-пятью детьми отнюдь не считались многодетными. Городской голова имел четырнадцать детей, а семья Пецев была так велика, что в одном доме не помещалась. По сути, она представляла собой клан родственников, рассеянных по всему городу.

Промышленник Ричард Пец, владелец лесозавода на Хабарке, жил на Троицком проспекте, его сестра Клара — на Садовой, вторая сестра, Екатерина — там же, но в другом доме, третья обреталась в доме Фонтейнисов и т. д. На улице Вологодской жили внебрачные сыновья Ричарда — Герман и Александр, а их мать служила у Пеца экономкой. Конечно, такой клан мог существовать только при условии, что все его члены вели себя с отменной деликатностью.

Предприимчивость не вызывала подозрений, в чужие дела лезть не полагалось. Люди воспитывались на простых принципах: честно работать и по возможности хорошо зарабатывать, жить по средствам, делать сбережения на черный день, вовремя платить по счетам, поддерживать полицию. Жили с чувством меры, стремясь к «золотой середине» — не искать наслаждений и не страдать. Литературные источники определяют тогдашнего архангелогородца как человека открытого и доброго, инертного в повсед-. невной жизни и довольствующегося тем, что у него есть, терпеливого к неудобствам. Еще одна черта упоминается реже, но она-то в дальнейшем и поможет нам лучше понять многие особенности деревянного города: это склонность все делать своими руками.

Из всех искусств более всего любили фотографию. Позировать перед объективом было событием, и уж, конечно, никто не хотел отстать от других. Представители всех слоев местного общества шли в студии Лейцингера, Соберга, Сорокина и Подрухина, и те снимали их такими, какими они были на самом деле: неуклюжими, счастливыми, гордыми, сентиментальными. Групповые портреты, сделанные на увеселительных сборищах, карточки для семейных альбомов — молодые парочки, бабушки и дедушки, «ангелочки», умершие еще в младенчестве, — все эти старые фото в чем-то сродни народному искусству.

Их персонажи, проглотившие аршин, напоминают канонические изображения святых. Тарифы в студиях были по тем временам огромные — до трех рублей за портрет, и еще беднягам-клиентам приходилось за свои деньги выносить настоящую пытку: дав покрыть себе лицо толстым слоем белой пудры, неподвижно сидеть перед камерой минимум 20 минут.