Карта сайта

Ностальгия по деревянному городу (часть 4) - В начале века

Многим из тех, кого заносило в город случайно и ненадолго или кто вовсе судил о нем издалека, он казался краем света, «где люди жили прозябая, где свиньи весной и осенью валялись в лужах на всех улицах, кроме главной, где наглые козлы срывали и пожирали красочные плакаты, расклеенные на вращающихся тумбах возле почты и полицейского участка, где коровы, бредущие без присмотра в летние вечера с общинных пастбищ, сами сворачивали во дворы своих хозяев»1. «Воскресные чинные гулянья по главной Соборной улице и на бульваре у реки, сонная одурь по будням, сплетни сытых мещанок и, наконец, тяжелый «российский дух» у каждого забора» запомнились полярному исследователю Николаю Пинегину2.


1 Ротштейн Эндрю . Когда Англия вторглась в Советскую Россию... — М.: Прогресс, 1982,—С. 26.
2 Пинегин Н. В. Записки полярника.—Архангельск, 1936.-С. 14.

 

А вот что сообщает в социально- экономической справке об Архангельске словарь Брокгауза и Ефрона (1890): «Заводская промышленность незначительная, фабрик нет. Поэтому жизнь и движение в Архангельске замирают на 6-7 месяцев, когда замерзнет река. Город чиновничий и торговый. Иностранцы издавна играют большую роль. Теперь они постепенно оставляют Архангельск, в котором торговля не развивается». Известно пренебрежительное высказывание Ленина о регионе в целом: «К северу от Вологды дикость и полудикость»1.


1 Ленин В. И. О продовольственном налоге //Поли. собр. соч. - Т. 43.—С. 288.

 

Однако не менее известно и то, что русских северян, напротив, всегда отличали охота к учению, широта взглядов, предприимчивость, умение крепко стоять на ногах. Вот отрывок из воспоминаний бывшей архангельской гимназистки, которые с равным успехом могли бы принадлежать петербуржке, москвичке или киевлянке. Частная школа Сергеевой была собственным домом с множеством комнат, садом и балконом; занятия вела красивая учительница, имевшая хорошие манеры. Эта школа подготовила меня к поступлению в гимназию. Отец не особенно настаивал на моем образовании, но матери очень хотелось, чтобы дети были грамотные. Сама она грамоты не зна- ла и сожалела об этом всю свою жизнь.

В гимназии был большой конкурс, но учительница не сомневалась, что я сдам экзамены хорошо и- только чуть беспокоилась за мою арифметику. Получилось же совсем не так, как она могла предполагать. Задачку и устный экзамен я сдала на «5», а за диктовку получила «3», так как во фразе «смело вденешь ногу в стремя и возьмешь ружье» я написала вместо ружья - топор. Из-за этого я не была принята, чем огорчила и родителей и учительницу.

Но за три недели до начала ученья к нам пришла учительница подготовительного класса Раиса Александровна и предложила сдать экзамен осенью, так как имелись свободные места. Меня снова засадили за ученье — ежедневно и подолгу. В результате я сдала хорошо и поступила в первый класс Мариинской гимназии. В гимназии мне нравилось все: и форма с белой пелеринкой, и учительницы в синих форменных платьях, и начальница княжна Зинаида Аркадьевна Мышицкая, у которой при ходьбе платье со шлейфом на шелковой нижней юбке сильно шуршало.

Чистописание у нас преподавала Стелла Леопольдовна. Она была строга необычайно, сидела чинно, а если кто держал перо неправильно, привязывала палец к ручке, а иногда, чтобы ученица сидела прямо, привязывала ей косу к спинке парты. Воспитательные методы преподавательницы чистописания мы сегодня назвали бы спорными, а во всем остальном — где же «дикость »? В гимназии — подчеркнем, женской — огромный конкурс, его выдерживает, хотя и не без трудностей, девочка из весьма скромной семьи (кстати, родители в состоянии платить за подготовку дочери, не единственного их ребенка, в частной школе), одежда гимназических дам и учениц, что называется, на уровне европейских стандартов.

Еще одно маленькое свидетельство о «прозябании » и «сонной одури». Отец не был богачом, но мы жили безбедно, имели двухэтажный дом. На Соборной у нас была мастерская и кузница, в которой весь день горел огонь и где нагревали железо. Отец был трудолюбив, слыл мастером по выработке кроватей, экипажей, решеток оград и прочего; имел большую настольную серебряную медаль с нижегородской ярмарки и очень гордился ею.

Но, конечно, жизнь горожан была теснее всего связана с лесом, о чем говорит хотя бы сам факт существования деревянного города. Десятки судов развозили северный лес по далеким странам. Архангельские лесозаводы выстроились вдоль берегов Северной Двины, так как бревна сплавлялись большей частью с верховьев реки и прямо из воды попадали в конвейерную систему. Циркулярные пилы и лесопильные рамы стояли на втором этаже завода, к ним поднимался желоб, по середине которого двигалась бесконечная цепь с шипами из прочной стали, посаженными через каждые несколько футов. Внизу, в так называемой сплавной бирже, работник направлял бревна багром к месту, где цепь подхватывала их, тащила наверх, бросала на рамную тележку и протаскивала сквозь лесопильную раму. Архангельск завершал длительный производственный процесс, начинавшийся в глухих лесах, где самым высокооплачиваемым был тот, кто хорошо точил и разводил двуручные поперечные пилы. Из дерева делали мебель, домашнюю утварь, сани, телеги, бочки. Оно служило основным источником энергии. Парусные суда и их снасти надо было смолить, поэтому в Архангельске существовал Смольный Буян, не имевший себе подобных в мире рынок смолы и дегтя — смола на него «стекалась» со всей губернии и из Вологды.

Деревья в самом городе не вырубали и не подрезали. Разросшиеся повсюду тополя забирали много света, зато Архангельск был удивительно зеленым. Кроме тополей сажали березу, лиственницу, дикую яблоню. О высоком социальном статусе семьи нередко можно было судить по редкостным деревьям возле дома. В своей книге «Дом над Двиной» Евгения Фрезер поведала нам об уникальном саде, располагавшемся на месте теперешней больницы имени Семашко. Родственники автора создали частный парк, более походивший на городской, с запутанными пересекающимися дорожками, зелеными холмами, мостиками над водой и даже замком.

Традиционно уважительное отношение к дереву во многом определяло нравственность и бытовую культуру. Например, рождественскую елку почитали не только как непременный праздничный атрибут, но и как древо жизни, древо мира. В сознании северян она объединяла небеса, землю и подземное царство, символизируя космическую ось мироздания. Яркая зелень на мертвенном фоне зимы обещала им бесконечное возрождение жизни, а мерцающие свечи на ветвях были для них небесными огоньками в зимнем царстве смерти, провозглашали победу света над тьмой. Существовал такой обычай. Люди приносили домой огромное тяжелое полено, зажигали его в канун Рождества и тщательно следили, чтобы оно не угасало все двенадцать праздничных дней. Каждый вечер пепел разбрасывали по двору, а недогоревшие в конце концов головешки клали под кровать до следующего Рождества, дабы уберечь дом от пожара и молнии. Новое рождественское полено зажигали вместе с остатками прошлогоднего.

Дерево, посаженное в день рождения ребенка, становилось как бы его близнецом. Полагали, что у них общая судьба. За деревом тщательно ухаживали, веря, что, если оно погибнет, в опасности окажется человек. При острых заболеваниях к телу прикладывали деревянные плашки из пород, «отсасывающих» энергию, а при хронических недугах заряжались ею от «подпитывающего» дерева. В. И. Даль писал в своем «Толковом словаре живого великорусского языка», что «на осину заговаривают лихорадку и зубы; вырезав треугольник из коры (во имя О. и С. и Св.Д.) трут им десны до крови... Коли ноги сводит, то кладут полено в ноги, а от головных болей — в головы».