Карта сайта

Ностальгия по деревянному городу (часть 3) - В начале века

Любой дом излучал тепло человеческих рук, всюду были признаки ручной работы, чего- то «нерифмованного» и «несовершенного»: оконные проемы не совсем одинаковы по размерам, углы домов чуть-чуть отклонились от 90°. Рассматривание зданий с самых различных точек доставляло удовольствие. Застройка содержала неисчерпаемый запас все новых открытий и впечатлений. Улицы носили другие, забытые теперь названия: Благовещенская, Успенская, Самоедская... Были и безымянные улицы, совсем глухие, грязноватые, с неприглядными домами — такие есть во всяком городе. А на главном, Троицком проспекте (ныне проспект Павлина Виноградова) элегантные одно- и двухэтажные особняки всем своим видом высокомерно подчеркивали, что принадлежат они богатым, уверенным в себе людям.

Полированные витрины, контрастировавшие с бревенчатыми стенами магазинов, предлагали невообразимые по нынешним временам товары, вроде определенной разновидности итальянской лапши, особого сорта кофе, хлеба, выпеченного по старым рецептам. «Нигде, — писал об Архангельске петербургский литератор Н. А. Лейкин, — я не встречал такое множество лимонов, как здесь»1.


1 Лейкин Н. А. По Северу дикому. — СПб., 1899.-С. 139.

Более 400 торговых заведений и, соответственно, масса рекламы. Коммерческий сленг блистал перлами наподобие этого: «Мебельный мастер. Приготовляю гробы по разным обрядам».

Удивительно громко именовались солом- бальские улицы: Адмиралтейская, Французская, Датская и т. д., что никак не вязалось с их патриархальной застройкой, бревнами и поленницами на улицах, лодками, вытащенными на сушу. Судя по всему, соломбальцы уже тогда держались, так сказать, автономии: работать старались у себя на острове — у Макарова, в «министерстве» (теперешний судоремонтный завод «Красная кузница»), в военном порту, на фабрике Силиваниуса, изготовлявшей окна и двери. Жителей Соломбалы обслуживали свой точильщик ножей, свой стекольщик, свой трубочист.

На большинстве архангельских улиц царила тишина, которую нарушали лишь похоронные процессии, направлявшиеся по Троицкому проспекту к пригородным кладбищам, да топот солдат, маршировавших время от времени на строевые занятия к Соборной площади. Старые фотографии показывают нам архангельские улицы как длинные дороги, уходящие в перспективу между ширмами из домов и заборов, пестрых вывесок и резных наличников, с редкими прохожими на узеньких тротуарах, где дамы задевали друг друга зонтиками.

Полную противоположность этому благолепию являли собой шум и толчея Центрального рынка — «чрева Архангельска». Рынок, тянувшийся по набережной от Архиерейской улицы до Соборной пристани, снабжал горожан продовольствием и предметами первой необходимости. Чего только там не было! Весь он был заставлен балаганами и прилавками, часто очень простыми — в виде опрокинутых корзин или досок поверх пары ящиков. Рыбные ряды, мясные, молочные; картофель и другие овощи, рожь, ячмень. Заостровские «женки» торговали молочными продуктами. Чай, кофе, сахар, апельсины и лимоны завозились через Скандинавию, фрукты поступали из Туркестана и Казани. Тут же распиленные и наколотые дрова для обогрева и приготовления пищи — их доставляли зимой на санях подгородные крестьяне, занимавшиеся в «мертвый сезон» лесозаготовками. Хватало добра всякого: мезенские глиняные горшки, корзины из еловых лучин, берестяные поло- гушки для молока, туеса, расписанные цветами и петухами. Сушки, баранки покупали к зиме пудами. Прямо на рынке можно было и в бане помыться, и в церковь сходить.

Периодически гул рынка перекрывался колокольным звоном. Из-под арки надвратной часовни Соловецкого подворья выползала процессия с хоругвями и иконами и направлялась к причалу для посадки на соловецкий пароход с золочеными крестами на мачтах. «Нос парохода, корма, основания мачт были украшены деревянной резьбой: ангелы, святые, цветы... все было раззолочено, расписано лазурью, киноварью, суриком и белилами»1. ...Шумит, колышется пестрая толпа. Мужики большей частью в тулупах и сапогах, женщины в большущих платках. «Мелькают то печорские разноцветные рукавицы — смелое и свежее сочетание фиолетовых, малиновых, синих, оранжевых оттенков, то мезенские тканые пояса — на узеньком, в палец толщиной, в три аршина длиной, пространстве разработан сложный мотив переплетенных цветных линий», - читаем мы в очерке Е. Тагера из сборника «На Северной Двине» (1924 г.).

На рынок шли не только купить или продать, но и потолкаться из любопытства — людей посмотреть, себя показать. На берегу и на пристани, служившей естественным продолжением рынка, запросто вступали в разговор с незнакомым человеком. Степенное северное оканье, долгие гласные и мягкие согласные создавали странную для непривычного слуха звуковую гармонию. В силу своего географического положения Север был труднодоступен для россиян из прочих частей страны, поэтому здесь сохранялись старинные лингвистические формы и манера произношения, такие тонкости и оттенки языка, какие в других местах уже давно исчезли. В начале XX века в наших краях встречались старцы- песенники, которые исполняли для лесорубов, рыбаков, охотников былины на особый медленный распев, придававший им торжественность и назидательность.


1 Шергин Б. Я ли не богат? //Северный! комсомолец. 20—26.8.1988.—с.8.

 

Впрочем, можно было услышать на рынке и украинскую, белорусскую речь, татарский гортанный говор, специфический русско- норвежский торговый жаргон — фантастическую смесь норвежских слов, произносимых по-русски, и русских слов, произносимых по- норвежски, с вкраплениями из датского, немецкого, английского языков. «Речь интеллигентных особ, если вслушаешься, кажется иногда не нашей, а иностранной, какой-то акцент непременно в ней. Подумаешь, не финны ли, шведы. Поглядишь на лица — нет»1.

Здесь рождались всевозможные анекдоты. Один из них пересказал мне страстный собиратель открыток с видами архангельского торжища краевед А. Попов. Ходит мужик по рынку, приценяется к живой рыбе, плавающей в бочках. Заглядывает в одну из бочек и спрашивает у торговца: «Рыба свежая?» — «Свежая», — отвечает тот. Мужик идет дальше и обращается к другому торговцу: «А у тебя рыба свежая?» Этот возмутился:

«Видишь же, живая, стало быть свежая!» — «Да, — говорит мужик меланхолично, — у меня старуха тоже живая, но...»


1 Ш е р г и н Б. Двинская земля//Поморская сага.— М.: Советская Россия, 1984.-С. 30—31

 

Кстати, рыба была на любой вкус: семга двинская и из других рек, белорыбица — нельма, пелядь, сиг, мезенская и соловецкая сельдь. В белом фартуке и куртке перед своей чистейшей лавкой прохаживался, зазывая покупателей, крупный рыботорговец Авраам Тимофеев.

Острословы говорили, что Архангельск стоит на сваях и на костях трески. Его жителей повсеместно звали «трескоедами». Действительно, еще на почтительном расстоянии от рыбного ряда ощущался специфический запах соленой трески. Брали ее помногу, бочками, на всю зиму. В XIX столетии треску и коптили чуть ли не в каждом доме, а в начале XX века уже предпочитали покупать готовую в магазинах или на рынке.

Ежегодно в сентябре рынок становился Маргаритинской ярмаркой, которую приурочивали к концу рыболовного сезона и завершению навигации на Белом море и Северной Двине. Ассортимент товаров резко увеличивался: появлялись эмалированная посуда, фарфор, фаянс, меха и меховые изделия, ткани Ярославской и Морозовской мануфактур, готовая одежда, обувь, всевозможные кондитерские изделия, варенья, но основу оборотов ярмарки составляли сделки, касавшиеся рыбы и хлеба. Ее участники делились соответственно на две категории. В первую входили торговцы и промышленники из поморских селений, снаряжавшие суда на рыбный промысел и занимавшиеся меновой торговлей с Норвегией, во вторую— купцы и мещане Архангельска, а также «верховцы», представители земледельческих уездов Архангельской губернии. Поморы продавали рыбу, «верховцы» и архангелогородцы — продукты земледелия и животноводства.