Карта сайта

Ностальгия по деревянному городу (часть 2) - В начале века

Прошлое — это другая страна, где все иначе. Трудно представить Архангельск сплошь деревянным, но именно таким он был, причем не столь уж давно. Деревянная застройка, деревянные суда, щетинившиеся мачтами на городском рейде, деревянные рекламные тумбы и все прочее, что теперь называют малыми архитектурными формами. По городу тянулись деревянные тротуары, шагали деревянные телеграфные столбы. Теперешняя улица Попова от набережной до проспекта Павлина Виноградова была выложена деревянными торцами — шестиугольными шашками, плотно пригнанными друг к другу.

Присутствие нескольких каменных церквей и градоначальственных учреждений ничуть не смущало деревянный город, а лишь свидетельствовало о его особой покладистости. В начале XX века в Архангельске проживало около 35 тысяч человек, из них 15 процентов были горожанами в первом поколении, а половина числилась в крестьянах. Большинство семей имело свой дом с двором и огородом позади строений. В каждом доме — чердак для хранения утвари и печь, в которой хозяйка еженедельно пекла пироги. При многих домах были конюшни для упряжных лошадей, в хлевах стояли коровы или овцы, которых поутру пастух собирал со всего квартала звуками рожка, а к вечеру пригонял обратно.

Вполне деревенский уклад с некоторыми городскими вариациями. Архангельск походил на центр сельской общины. Жизнь в нем была не более бурная и не более комфортная, чем в деревне. Он никого не держал в плену, но горожане старели и умирали, не покидая Архангельска. Стабильность населения сохранялась вплоть до первой мировой войны, что создавало условия для передачи всего ценного из поколения в поколение. Среди рабочих 26 архангельских лесозаводов было много отходников, которые в зависимости от времени года трудились либо на полях, либо в городе. Пожалуй, самый большой отряд наемных работников составляла домашняя прислуга.

Город уже достиг весьма почтенного возраста. Сколько понадобилось усилий, чтобы сложить его бревно к бревну! Деревянным был Михайло-Архангельский монастырь, основанный в незапамятные времена. Деревянной была крепость-острог, возведенная вокруг него в 1584 году по указу Ивана Грозного. Деревянными были дома крестьян с Подвинья, положивших начало городскому посаду. И задолго до всего этого деревянными были примитивные жилища первых поселенцев дельты Северной Двины, которые, вцепившись в полоску земли на мысе Пур-На- волок, пытались защититься от холода. Жить на Севере всегда означало либо приспособиться к природе, либо обмануть ее.

К описываемому времени Архангельск был плотно застроен домами, ныне совсем исчезнувшими каретниками и церквями: только православных было двадцать три. Высота их, нарастала от периферии города к центру, что придавало Архангельску пропорциональность и какое-то восточное великолепие. По воспоминаниям старожилов, субординация храмов выражалась еще и в том, что приходские церкви начинали звонить чуть позже соборной колокольни. Несмотря на устремленные к небу церковные вертикали, архитектура города носила преимущественно прикладной характер. Постройки, выходившие за рамки обычного, возводились здесь всегда, однако в основном облик города определяли одинаковые деревянные дома (жилье и рабочие помещения внешне были неразличимы) и пространственная широта.

Картина простая, ясная, успокаивающая. Архангельск любил фотографировать дважды исполнявший обязанности городского головы Яков Лейцингер, к наследию которого мы теперь постоянно обращаемся. Свои панорамные снимки он сделал с трех самых высоких точек — пожарной каланчи, башни городской думы и соборной колокольни, что позволяет увидеть город прямоугольно- ленточным, лежащим на широком ландшафтном поле, и понять, что улицы в Архангельске появились раньше, чем застройка. Громоздкая переносная камера запечатлела панораму, создававшуюся целое столетие по высочайшему велению императрицы Екатерины II. На план средневекового Архангельска словно была наложена решетка, и все дальнейшее строительство велось по ее регулярным красным линиям.

Эта структура как будто специально предназначена для восприятия сверху. Протянувшиеся через весь город проспекты в центре его повторяют поворот Северной Двины. Под прямым углом их пересекают улицы, начинающиеся у реки и упирающиеся другим концом во Мхи — бескрайнее болото, что сразу за Обводным каналом. На перекрестках проспектов и улиц — лавки и магазины. Набережные, обеспечивающие перемещение с суши на воду и обратно, служат своеобразным генератором жизнедеятельности города. Извилистых проездов нет. Переулки стремятся стать улицами, улицы — проспектами, дворы — кварталами.

Пересекающиеся под прямым углом улицы и проспекты, квадратные кварталы — суть этого города. Такая строгая геометричность может показаться скучной, чуждой человеческой натуре, но план, заданный екатерининскими землемерами, регламентация и типизация зданий отнюдь не привели к схематизму архитектуры. Застройка Архангельска свидетельствовала, что определенная степень ее, нормирования не обязательно означает монотонность.

Неотъемлемой частью панорамы города были раскрывающиеся вплоть до горизонта дали. Перспектива речного простора объединяла берега и центр города с островами. На равнинных землях Заостровья виднелись возделанные поля и вертикали церквей. Все производило впечатление обжитого пространства, гармонии человека с миром. Архангельск уже тогда наступал на природу, но делал это как-то тактично.

Регулярная планировочная структура, театрализованное пространство улиц и площадей, ширмы из домов и заборов во многом определяли каждодневное поведение архангелогородцев. Дома служили символами функций, для выполнения которых они были возведены, и символами значений, заложенных в эти функции. На ход жизни влияло размещение торговли и ремесла в непосредственной близости от жилья, благоприятствовавшее разнообразным контактам людей обоего пола и всех возрастов. Частые посещения рынка и магазинов чередовались с пребыванием в закрытых дворах, которые создавали эффект противодействия общественному характеру улицы.

Усредненно двухэтажная застройка не тяготила человеческую психику своими масштабами, позволяла одновременно воспринимать и дома, и их обитателей. Зрительная стимуляция обеспечивалась угловыми домами, перспективой улиц, обусловленной как ландшафтом, так и градостроительной фантазией. Здесь все стили были хороши, и всякий имел право на существование, как разные лица у людей.

Солидные, давно стоящие дома, каждый в близком родстве с соседними, внушали горожанам чувство надежности — в противовес неуверенности, сопровождающей беспрестанные изменения. Возраст некоторых домов превышал сто лет, кое-где проклевывалось что-то сверх меры новое, но, казалось, город творил один человек, который ни на мгновение не останавливался и ничего не повторял. В отличие от официальной архитектуры, старавшейся возвести нечто вечное, будь то собор или присутственное место, невидимый архангельский зодчий, сознавая, что деревянное строение рано или поздно разрушится и на его месте вырастет другое, подчинялся неумолимому ходу времени, действовал с ним заодно.

Дома как бы не сносили, а реконструировали, настоящее вытекало из прошлого и обусловливало будущее. Город жил по модели «проектируемого », воображаемого. Существовала общая градостроительная память — коллективный фонд, из которого заимствовались идеи. Этот фонд постоянно развивался, и каждый архангелогородец ощущал себя причастным к его пополнению. Геометрическая заданность города делала индивидуальный энтузиазм вспомогательным материалом для создания уличных декораций.