Карта сайта

Нужны глубокие противоречия в жизни, большой ...

Нужны глубокие противоречия в жизни, большой внутренний разлад и страдания, столкновения сильных страстей, чтоб заставить людей подняться умом до высших вопросов философии и попытаться найти им решение. В кабинете мысль только обработывается, получает научную форму и обделку, но зарождается она всегда посреди борьбы и страданий; она, можно сказать, вымучивается у эпох и народов. Оттого так разнообразны философские системы, так запечатлены они местным колоритом и современными условиями. Можно выучить наизусть философские учения и повторять их слова, не принимая их к сердцу и не соединяя с ними того глубокого жизненного смысла, какой они имеют в устах людей и народов, которые их создали. Такое наружное воспринятие доктрины и остается холодным, без всякого влияния на жизнь, и заменяется очень легко другим, таким же безучастным и вялым. Философское учение, вылившееся из глубины души у одних, у других обращается, при таких условиях, в предмет пустого любопытства или моды, и служит не для разрешения жизненных вопросов, не для удовлетворения требований ума, а как средство для более или менее приятного и остроумного разговора, который дает желанный случай блеснуть дешевым знанием и уменьем фехтовать на словах. Таким образом, нельзя утверждать, что тот или другой народ способен или не способен к философии. Все к ней способны; только отсутствие поводов и побуждений задуматься над философскими задачами объясняет отсутствие серьезного к ней интереса, какое замечается, например, у нас; а с другой стороны, действительная, жизненная постановка философских вопросов у каждого народа так своеобразна, так обусловлена его историческими особенностями и обстоятельствами, что философские воззрения можно, не искажая истины, считать такими же национальными явлениями, как произведения изящной литературы или искусства.

Наш обычный прием -собирать в одно философские учения всего мира и обозревать их по известной системе, прирезывая и прикраивая их по усмотрению, есть верный способ сделать невозможным правильный взгляд на развитие философии, потому что философские доктрины не могут быть схематизированы таким образом, без утраты существенного своего смысла. Они возникают при самых различных обстоятельствах, по самым разнообразным поводам, и вследствие того так различны, что трудно подвести их даже под общие группы, а вытянуть в последовательный ряд, как мы делаем, совсем невозможно. Что мы, русские, до сих пор не имели философии и очень мало о ней заботимся, хотя когда-то много о ней толковали, доказывает только, что нас еще ничто не заставляло глубоко задуматься; а когда раз такая необходимость явится, будут и у нас философские учения и сильно отзовутся в умах и сердцах, потому что, вместо более или менее остроумного повторения того, что думали другие, они займутся разрешением наших настоятельных, насущных вопросов и, след<овательно>, будут ответом на живые народные потребности. Ill Пойдем теперь далее и спросим: в каких наших вопросах могут заключаться задатки для развития философии и у нас? Очень трудно отвечать на этот вопрос. При решении всех наших несложных задач, мы до сих пор так добродушно и наивно руководимся сметкой, практическим навыком, много-много что справкой в иностранных книгах, что можно смело сказать, таких задач пока нет вовсе. Да и поводов к ним нет, по-видимому, никаких.

Нас не давят предания отжившего и чуждого нам мира; церковь, подобная католической, только по имени христианская, на самом же деле языческая, нас не угнетает; один народ не сидит у нас на плечах у другого, город не пригнетает села, феодал - вассала; нет бесконечной дробности обычаев, преданий и прав, которая представляла бы чрезвычайные преграды государственному и народному единству. Правда, мы не раз кряхтели и изнемогали под тяжестью ноши, которая на нас взваливалась разными внутренними и внешними невзгодами; но наш ум и совесть не возмущались глубокими сомнениями, не разрывались внутренними противоречиями, которые только и вызывают думу - эту почву философии, эту живую точку отправления философских воззрений. Есть, однако, и у нас один вопрос, которому, кажется, суждено, рано или поздно, стать родоначальником и источником самостоятельного и народного философского мышления. Такой вопрос - наша нравственная личная несостоятельность и негодность, о которые сокрушаются у нас всякие благие начинания, откуда бы они ни шли. Едва ли можно указать в целой истории другой пример подобного личного нравственного ничтожества, при таком величавом государственном развитии. Для нас, современников, оно пока еще заслонено переходом, который мы совершаем в новый период исторического существования, перестройкой нашего внутреннего быта и связанными с тем заботами... Но когда уляжется эта временная суетливость и возбуждение, когда новые пути обозначатся яснее и мы опять станем лицом к лицу с самими собою в ежедневной будничной жизни, везде и всегда однообразной и прозаической, - нам придется серьезно и мучительно задуматься над нашей полной современной нравственной негодностью, при которой никакой правильный ежедневный быт, хотя бы самый неприхотливый, невозможен и немыслим.