Карта сайта

Современный западный исследователь подчеркивает ...

Современный западный исследователь подчеркивает у Паламы "мысль о необходимости ощутимости (Spiirbarkeit) благодати", "его вполне практическое усилие... сделать христианскую жизнь очевидной (offenkunding) в ее предназначении: опыте завершенности (vollendung) в Боге"33. Борьба Паламы вписана тут в современную ученую проблематику. Мы лучше будем относить ее туда, куда она принадлежала: к агонии тысячелетнего христианского царства. Для современного богослова Палама делает "шаг назад в сравнении с классическим тринитарным учением"34. В Троичном догмате Бог весь выходит к миру в единородном Сыне, равном Отцу, и потом снова еще раз выходит к миру в энергии и силе Духа, Отцу тоже равного. У Паламы сущность Бога тоже выходит к миру в своих энергиях, но вместе с тем остается от энергии отличной, т. е. каким-то образом выходит не вся (см. выше о перевертывании формулы totus seel поп totaliter). Да, лексически современное ученое богословие не изменило христианского вероучения, но забыло, каким действенным был когда-то его выход в мир. Обескураживающий догмат Паламы уже отвечал на тогда еще далекую угрозу ухода христианства из мира. В нем (мы вернемся к этому позднее) давало о себе знать притяжение молодого наступательного ислама. Поворот к исламу в Византии уже происходил при императорах-иконоборцах, которые хотели понравиться арабам и привлечь монофизитоьЧ Паламизм не случайно сразу сблизили с иконоборчество^6. Попытки деканонизации св. Григория, удайся они, сделали бы историческую картину другой, и современные православные апологеты паламизма, возможно, описывали бы его как последнее крупное заблуждение византийского христианства, благополучно преодоленное. Мы получили бы тогда восточный вариант христианского музея. Этого по разным причинам не случилось.

Паламизм утвердил или подтвердил наш Восток как библейскую страну, родящую почву, где не все еще определилось. То, что Палама не был деканонизирован и его догмат по крайней мере формально не отменен, не случайность и не ошибка, а подарок истории. Правда, в богослужении догмат о сущности и энергии по-настоящему не закрепился ни в русской ни в греческой церкви. В греческом православии на вторую Неделю (воскресенье) Великого поста, св. Григория Паламы, архиепископа Фессалоникского, воспевается "богословия труба, огнедышащие уста благодати, достопоклоняемое вместилище Духа", "божественный Григорий". В акафисте ему прославляется "сокрушение тщетной ярости и языка Варлаама безрассудного речами и учениями и ума остротою мудрого царя и твоими, Григорие. Радуйся, нетварного Божества возвеститель (Άγγελε); радуйся, тварного и поистине пустого обличитель". В прозаическом изложении деяний "Святого собора" при "благочестивом Андронике, четвертом Палеологе" Варлаам называет энергию Бога тварной, но опровергнут Паламой, "исполненным Духа Святого", и бежит к латинам. О "различении без расхождения" сущности и энергии в Боге не упоминается, Палама выступает как вообще "утвердивший Православия учения", 'Ορθοδοξίας πηγάσας δόγματα*7. Но в богословии энергия остается проблемой. Она сохраняет свежее свойство заразительности вызова, вопроса. Даже в простом упоминании она будит мысль38. У А. Ф. Лосева учение св. Григория Паламы о божественных энергиях стало серединой его собственной апокалиптической историософии. Мир, западный мир гибнет в языческом, еретическом гнусном и отвратительном, пакостном и мерзостном дуализме. Происхождение этого дуализма прослеживается Лосевым, но история болезни становится уже не очень существенной, если беда подступила так близко, что схватила за горло. Беда не в том, что живой Бог испарился для человека в заоблачные сферы, обескровленный мир стал мертвым телом, над которым человек производит безысходные мертвящие манипуляции.

Собственное тело человека тоже стало мертво для него и отдано холодным истерическим сатанинским страстям. И как еще спасти мир, материю, вещество, тело, если из них вынуто живое божество. Тогда остается выбирать только один из коридоров ада наяву, все равно какой, потому что все ведут к предсмертным судорогам. В картезианском рационализме все в мире сводится к глухим столкновениям протяженных масс, в кантианском субъективизме - к такому же безысходному перетасовыванию сознанием его же собственных порождений, наконец в позитивизме, где трансценденция, уже у Декарта и Канта далеко затерянная, теперь просто выбрасывается за ненужностью и человек задыхается среди пыли распавшегося на атомы бездушного мира. Как воздух, больше воздуха требуется обратный приток божества в мир. Жизнь сохраняется только на островке православия, где мир омыт энергиями, которые и есть прямые божественные присутствия. "Свет Фаворский неотделим от существа Божия и потому есть сам Бог"39, "вселенско-ликующее умозрение колокольного звона", "где апофатизм неистощимо изливаемых энергий Первосущности и протекание сердечных и умных глубин соединяется со вселенскими просторами космического преображения и с внешним ликованием софийно-умно спасенной твари"40 Исчезающее, почти совсем стершееся присутствие паламитского догмата в православном богослужении, где мы видели превращение его в простое отвержение атеизма, контрастирует с активностью паламизма в теоретическом богословии. Причина этой разности, как ни странно, в одинаковом понимании энергии современным сознанием, умом технической эпохи, и обыденным и теоретизирующим. А именно, энергия и простым сознанием церковнослужителя, прихожанина и сознанием богослова теоретика воспринимается как действие. На первый взгляд в энергии видел действие и Григорий Палама, и в большом числе случаев при переводе его творений передача энергии через действие не вызывает возражений. Но мысль Паламы прочно укоренена в традиции, христианской, философской, греческого мира. Она просто не обязана подчиняться современным мыслительным схемам.