Карта сайта

МАТЕРИАЛЫ К ИСИХАСТСКИМ СПОРАМ*1

1. Исторический мир, которому мы (Москва, Россия) принадлежим, еще не знает и по-настоящему не назвал себя. Он еще скажет о себе. Уже давно его тон, язык, словесность, пение, живопись, неписанный закон (неизученная virtus rossica) складываются в самобытное уникальное присутствие, способное обходиться и без своего осмысления. Мысль нашего мира пока не сумела даже найти себе имя, кроме условного, как "религиозная философия". Эта мысль с трудом держится на собственных ногах и шатается в отталкивании от Запада, таком же неизбежном и необходимом, как безвыходном. Это отталкивание от Запада, нащупывая помимо негативных критериев позитивные точки отсчета, снова и снова приводит у нас к заявке на исключительное знание и уникальный, собственный наш его источник, от которого ожидают способность неожиданно и вдруг превзойти то, что накоплено на Западе тысячелетиями непрерывного труда. Эта констатация не обязательно должна быть иронической. Небывалое приобщение к новому началу всегда остается возможным для исторической общности. О подобном напомнил недавно С. Аверинцек: В безумии моем вопрошаю: не сия ли тайна открылась, -не ответчивои не словесно, не в речи учительнойи внятной, не в уроке, какой возможно от слова вытвердить до слова, а вытвер ди в, у мом у мы сл ить, но в одном видении, столь беглом, что видевший изумевает, изумеваяже, немеет, а после не ведает, что видел... Прикоснувшиеся к тайне "русской земли человеки" всем естеством наш им зрели, целокупным составом человека, и плотскими вместе бесплотным... где и ум в геле устроен. "Новозданный" свет в тот ранний миг, когда он еще не успел раздвоиться на день и ночь, открыттолько нам, Русской земли человекам, невегласам да недоукам... Доведение до "ответчивости", "словесности", "речи учительной и внятной" после этого, строго говоря, не обязательно и не может быть целью мысли, как вообще вытряхивание наружу тайны, какою живут человек и общество, означает скорее их распад.

Русское невегласие тогда не только не беда, но возможно залог будущего. Выгонка бессознательного в сознание только по недоразумению сходит за достижение культуры. Здравый ум ощущает, как рискованно лишнее проговаривание\ Нашей целью ни здесь ни вообще не будет экспликация имплицитных предпосылок культуры, преодоление невегласия или тем более заполнение идеологического вакуума. Нам ближе хранение тайны. Интуиция собственного, уникального откровения не беспокоит нас, пока не превращается в заявку на привилегированное знание, формулу которого хотят предложить нашему миру и его мысли. Всякая такая заявка и ее формула должны быть проверены ради сохранения ненарушенной интимности нашего ощущения мира. Поздневизантийское православие, его последний вековой спор о божественных энергиях - реалии нам близкие и тем, что христианский Восток отчетливо заявил тогда о своей особенной духовности, и тем, что эта заявка была сделана спешно, на краю гибели, дала не столько "ответчивуюи внятную" формулу этой духовности, сколько тему для мысли, для нашей работы. Различение сущности-энергии в Боге, суть спорного догмата св. Григория Паламы, впервые было намечено в раннем трактате Паламы "Об исхождении святого Духа"4. Различение служит здесь для толкования мест Писания и предания как Гал 4,6 "Бог послал в сердца ваши Духа Сына Своего". В свете этих мест Палама не отвергает определение "через сына" (διά του Υ ίου) об исхождении Духа и готов принять также исхождение "и от Сына"5 при условии, что от Сына исходит энергия, т. е. благодать Духа, но не Его сущность, которая только от Бога Отца6. Проблема для Паламы не в лексике, не в filioque, которое, Палама знает, встречается у отцов Церкви, западных и восточных. Дело не в словесной формулировке вовсе, а в том, что в те же самые слова может быть вложено как верное православное, так и сатанинское понимание, страшное именно словесным совпадением с истиной. Латиняне "не говорят лишь, но мыслят противное'7, т.е. полярно противоположное, полностью и в корне извращенное. Что до слова, то, Палама знает, оно всегда в борьбе (παλαίει) с другим словом и само по себе критерием быть не может8. Проблема в шаткости всего человеческого, единственной опорой для которого остается прямое прикасание к Богу. Такое может быть обеспечено только исключительным отношением к Богу, именно обожением, которое оказывается в этой перспективе единственно важной темой мысли, тем более потому что не может быть ее задачей9. Все стоит или падает от того, есть ли у нас особая, исключительная причастность к непогрешимому источнику или нет. Всё у Григория Паламы - отчаянное, рискованное, можно сказать, последнее припадание к Тому, в Ком решающая достоверность.

С одной стороны, Палама согласен (не раз признавал), что его выражения подвержены ошибке. С другой стороны, ради достоверности опыта, который надежнее слов, он снова и снова формулирует этот опыт в догматических суждениях, как печатью удостоверяющих истину, тождественную для него с православием. Было бы бессмысленно входить в разбирательство паламитских формул, утеряв из виду перспективу достоверности, без которой всё одинаково шатко и которая всё освящает. Нам, пишущим в конце XX века, не избежать суда при встрече с этой безжалостной мыслью, с ее мерой добра и зла, "угодного Богу богословия" и "болезненного помешательства" врагов. Отказываясь от ниши "исторического исследования", принимая правду жесткого суда, мы обратим внимание, однако, на ту сторону исихастских споров и более широкого спора вокруг filioque, о которой мало говорят и которая на наш взгляд оказывается в конечном счете решающей.