Карта сайта

Смотрит на грушу -чувственными глазами ...

Смотрит на грушу -чувственными глазами видит сверхчувственную идею. Иногда читаешь книгу - употребляются слова обыкновенные, а смысл получается глубже чем если бы он оперироваллогикой одной. К увечности новоевропейской эпохи прибавляется темнота России. Русский человек ведь это же каша и сумбур. Это общее суждение, примеров Лосев мог приводить много из своего опыта. Я писал "Античная мифология в ее историческом развитии ". Редактора упражнялись, ухудшили и замусорили, превратили во что-то кашеобразное. Потом - директор посмотрел Я привожу немецкого автора, указывая страницы его книги. Он повыкидывал все номера страниц. Почему?? Неизвестно. Русский сумбур. Надо, чтобы был сумбур. Иначе - буржуазный предрассудок. Ну что могло руководить таким человеком кроме такой... страсти к хаосу ? Другая редакторша, когда время было космополитическое, выкинула все иностранные ссылки. Я говорю: я не могу в таком виде печатать; я излагаю Виламовица, Керна, о Muttererde. Скажут, либо с ума сошел Лосев, либо — плагиат. Я бился несколько месяцев. Все мои старые книги — плод кровавой борьбы с редакторами. Например, "Античный космос и современная наука". Я же понимаю Платона, живо — но все живое выкинуто. Хотя, редактора ничего не понимают, но инстинкт есть: инстинкт торжества механизма, и смерти. Не имея ума, имеет инстинкт удушения жизни -все удушил. В результате - книгу читать нельзя. Начиная с диалога "Парменид". Труднейшая логика, которую никто не понимает.

А живое, восхождение и так далее - все выкинуто. г Оставлено только трудное филологическое, которое никто не поймет. Пояснения живые выкинуты. Теперь всякий человек, начиная читать, говорит "А, интересная вещь", на 2 странице бросает читать. Только чистая логика. В моих пояснениях это структура космоса, но - все живое выкинуто. Никакого коренного изменения в таком положении вещей Лосев не ожидал ни в близком ни в дальнем будущем. Сейчас стало легче. Этого ужасного периода ты не знаешь. Но опять же, вот 1 том "Античной эстетики". Молодой человек, редактор, взял и задержал. Потом приносит: все вычеркнуто, переиначено, неузнаваемая картина. Это не мой труд, я так не могу писать... Сейчас стало легче, но все равно то и дело получаешь по морде. Не поймешь почему. Какой-то инстинкт действует. Русского сумбура, и еще чиновного государства... Озверение. От первой до последней написанной Лосевым строки темнота России его угнетала, до депрессии. Я всегда держался абсолютного долготерпения и стойкости. Но теперь не хочу работать. Ничего не хочу делать. Эти дьяволы сумели как-то в самый последний период жизни подорвать почву под ногами. Работа конечно все равно продолжалась. Соблюдался и негласный договор с властью. Бороться с ветряными мельницами нельзя... Отшибет. У тебя период Sturm und Drang. У меня тоже: много идей, но я помню Гегеля: человек, который хочет быть определенным, должен себя, ограничить. Я тоже иногда, делаю отступления, засумбурываю. Но три тома я все-таки навалят, при условии железных, холодных цепей в работе. Учись у меня. Я хоть пускаюсь в тонкости, но везде у меня цитаты из Маркса, все что нужно... Там знают, что Лосев кабинетный ученый, занимается всякими пустяками. Я занимаюсь всякими заумными вещами... Но этикет надо соблюдать, надо соблюдать...А то сразу наскочит какой-нибудь Лифшиц или Ахманова, и тебе плохо придется. Именно из-за постоянной памяти о том, что придет шпана, Лосев никогда не привыкал к ней. Сейчас не получается думать, что его характеристики относится к прошлому и что он ошибся, предвидя еще 300, потом 100 лет того же сумбура. Правление по типу необъясняемого шока продолжается в России. И теперь звучат слова Лосева четвертьвековой давности, возмущение не трудностями, против которых хватило бы его железной настойчивости, а рыхлостью среды. И денег не платят. А жить надо. На что же жить.

Я живу на иждивении шг жены. Когда мне делают что-то, я плачу сразу, я считаю это дикостью сказать: приходи в феврале, может быть тогда будут деньги. А им - ничего, хоть подохни. Ни копейки. И выдача денег в конце имеет уже только формальное значение. Не знаю, доживешь ли ты до нормального человеческого общежития. Я-то не доживу. Да и неуверен, что ты доживешь. Трезвое знание своего места на периферии культуры не мешало работать. Вот оно где, наука-то! Не на Арбате, а в Париже! Этот Брейе уже сказал о стоиках все, что я хочу сказать. А я здесь в глуши, на европейских задворках, в Москве. Комплекс забытости подстегивал и делал потенциальное вхождение в европейскую культуру возможным. Лосев гордился тем, что стоит - среди павших и ползающих. Академик Константинов иногда приходил. Видел и меня, там (на даче другого академика]: папахен такой расхаживает. Подходил, хлопал по плечу: да, да... завидую... вот человек работает... А ты, говорю? Давай прямо сейчас сядем да и будем заниматься. Нет, отвечает, у меня заседания, приемы... Ну и завидует! нашел кому завидовать! Лосеву!... Я со всеми на ты... Только со старой интеллигенцией не могу, не получается, а со всей этой шпаной я на ты. Они же сами меня приучили, с 20-х годов приучили кепку носить. В 1975 году Алексей Федорович сформулировал свою задачу так: Это же подвиг десятилетий, перевести на советский язык, да и на язык современного сознания, платонизм и арыстотелизм. В большей мере его тайная задача была другая: всей силой сохранить тепло мысли в этой стране. Поэтому он не остался внутри орбиты русской религиозной философии. Новые рукописи, настойчивостью и верностью Азы Алибековны Тахо-Годи извлеченные на свет из архивов государственной безопасности, тревожат тем, что Лосев не стал достоянием музея, показывают, что этот человек не только заглянул в бездну и был захвачен им, но и попытался как-то ответить на вызов. Он не укрылся в традиции, в культуре, в генологии, а сам сделал попытку дать им новую опору, тем более надежную, что разыскиваемую на самом дне.