Карта сайта

Человечество, взятое в целом, включив полноту ...

Человечество, взятое в целом, включив полноту богатства, и сыновство и отцовство42, включит тогда и материнство4"; и, мы догадываемся, не порядок и детальность перечисления бытийных величин тут важны, а разбор человеческого бытия: Лосеву надо разобрать, в чем его необходимые составляющие, анализ здесь ведет к синтезу. Важно знать, что именно собирает человека. Здесь укоренена важнейшая тема имени, которую мы оставляем на потом, решительно настаивая только на том, что от именности как собственно существенностиί4 Лосев идет к имени, а не от эмпирических именований - к обобщеннойконцепцииимени. Один из ранних русских критиков хайдеггеровского "Бытия и времени" увидел там бытовую прозу, мир домохозяйки. Той же близости к житейскому не боится и Лосев. "Возможна ли нормальная (!) человеческая жизнь без сознательного общения человека с другим человеком или с вещью?" - спрашиваетон, и едва спросив отвечает: общение есть и в Абсолюте и с Абсолютом. Думать иначе "было бы странным, нарочито-несерьезным искривлением реального жизненного самоощущения. Тут весь секрет в том, что людям не хочется переносить эти житейские отношения и чувства на Абсолют, т.е. не хочется попросту и реально, я бы сказал даже, житейски воспринимать Абсолют'"45. Опора на повседневность как ближайшее подтверждает, что гуссерлевская ориентация на сознание Лосевым была преодолена и выход к миру через "ближайшеежитейское" определенно наметился.

К сожалению, здесь рукописное продолжение "Диалектики мифа" обрывается так же, как на обещании дальнейшей работы была оборвана и опубликованная часть этой книги. Но теперь мы уже знаем достаточно, что не делать больше ошибки, принимая лосевские системы категорий за дедукции и конструкции46. Недостаточно и видеть за конструкцией критическое разыгрывание метафизических схем, их преодоление и прорыв к свободе47. "Абсолютная мифология" и "абсолютная диалектика" были названиями, пусть не вполне адекватными, опыта оригинальной феноменологии в России, библейской стране. По размаху и мощи этот прерванный опыт мало уступал философским открытиям, которые в те же годы были сделаны в двух других европейских империях, распавшихся в первой мировой войне. Вопрос, почему А. Ф. Лосев называет "мифологией" почву "реального и непосредственного чувственного восприятия", остается нерешенным. Обязательное включение "абсолютного] же опыт[а]", так чтобы не пропадал "ни один момент, ни чувственный, ни сверхчувственный'48, и подавно далеко от наших представлений о мифологии. Следует ли отсюда, что мифологию надо научиться понимать как-то иначе? Безусловно, и первой неожиданностью здесь будет ее переход в диалектику цвета, в отношении которой Лосев предупреждает: "Тут мы коснемся очень важной области, которой, кажется, не касалась еще ни одна диалектическая мысль"40. Лосев тут принципиально прав в том, что касается известной ему гегельянской и кантианской традиции вплоть до Гуссерля. Но к этому времени тема цвета была уже намечена в "Логико-философском трактате" Витгенштейна, который, в отличие от Лосева, успел развернуть ее по-разному во всех своих рукописях (при жизни кроме "Трактата" он ничего не публиковал) и особенно в "Заметках о цвете"50. Не знать о своем тайном и намеренно таящемся попутчике Лосеву было тем более простительно, что усилия Витгенштейна, и уж подавно его, Лосева, собственные усилия понять свет и цвет остались в основном незамеченным!:1. Разбор учения Лосева о цвете, прежде всего в новых найденных Азой Алибековной рукописях, и в частности анализ перекличек этого учения с "Farbenlehre" Гёте, приходится, прежде всего из-за важности дела, оставить на потом.

Возможно, в свете лосевских прозрений удастся по-новому прочесть и книги Гёте о цвете. Лосев сходно с Гёте объясняет видимую нами цветность "объективной природой Неба и объективным отпадением Земли от Неба". Близко к Гёте он говорит об "энергиях" цвета. Трактат Лосева о цвете, сам по себе много чего стоящий, написан с космическим и духовидческим размахом, когда видимое Небо оказываетсяв промежутке между раем и адом. Для будущего понимания лосевской "абсолютной мифологии", на что мы сейчас претендовать не можем, будет важно и внимание к тому, что мифологией вообще оказывается для него всякое знание о мире, не только фольклорное и религиозное, но в том числе и научное. Тогда к "естественной" мифологии будет относиться вообще всякая система сведений, и в этом отношении физико-математическая теория поля не будет принципиально отличаться от любой сказки о сотворении мира. Принципиальная и единственно важная граница будет проходить между частным и полным вниманием к бытию, между явным (или тайным) ограничением поля зрения - и выходом к открытой полноте мира. За этой границей начинается та "абсолютность", к которой направлено все стремление Лосева. "Большинство различений и установок понятны нам сейчас только в их греховном состоянии, т.е. в том их виде, который в науке считается вполне нормальным и естественным и который поэтому и наилучше известен. Мы же, изучивши этот "нормальный" мир и этого "нормального" человека в их естественной мифологичное™, сможем легче изучить и то "нормальное" и "естественное" состояние мира и человека, которое уже не современная наука, т.е. один из видов относительной мифологии, считает таковым, но которое является нормальным и естественным уже с точки зрения абсолютной мифологии'52. Так, постановкой задачи возвращения к норме и естеству, заканчивается рукопись, которую 70 лет хранило в тайне наше прежнее государство. Другой слой новых лосевских документов составляют записи под названием "Вещь и имя. (Опыт применения диалектики к изучению этнографических материалов)."