Карта сайта

Она же и забытая. Из-за ее утраты ...

Она же и забытая. Из-за ее утраты - гнев Лосева на "возрожденство" и измельчание человека, на "мелкий салонный блуд Вольтера и Дидро"31. Широкой мысли мало что помогает, все на нее готовы прикрикнуть и "топнуть ногой", люди сознательно хотят удушить сознание. Лосев одинок, он хочет опереться, строго говоря, на то, чего нет. Но полнота бытия, на которую он делает ставку и которая в реальности отсутствует, одна только стоит усилия, если человек не хочет закоснеть в своей ущербности. Отсюда определение души, она есть стремление (ср. у Гегеля личность как воля), "неугомонное и вечно напряженное алогическое становление'32. Оно алогическое в указанном выше смысле, т.е. не частное, мыслительное, а захватывающее всю мыслимую широту существа, выходящего в мир. Вместо "ум и душа" Лосев говорит поэтому: ум и стремление. Их общее названо "точкой" в смысле сосредоточенной собранности целого1'. Эта "точка абсолютной неразличимости есть Сердце, тот неисповедимый и неисчерпаемый источник всякой интеллигенции, из которого проистекает и чистыйум и чистое Стремление'34. Для тех, кого Сердце в ряду категорий абсолютной диалектики, или абсолютной мифологии, еще может удивить, подчеркнем еще раз главное: Лосев перечисляет, собирает условия, без которых нет полновесного человеческого существа, которое одно только может иметь опыт вещей самих по себе. Сила, мощь, умный экстаз должны восстать против "тепловатого, сыроватого, недалекого существования'35. Иначе даже то, что хотят увидеть казалось бы в чисто интеллектуальном искании, просто вообще не появится на горизонте. Скажут, Лосев слишком многого ждет от человека. Но он потребует и еще большего: "Необходима такая модификация Любви, чтобы она оказалась объективной характеристикой личности... Это есть Святость... Святость есть осуществленная, овеществленная Любовь...

Истинно любит только Святой". Только в предельном горизонте, не в статистическом болоте, у вещей появляются отчетливые очертания. Если обыденные вещи лишены четких контуров, то ясно прочерчено по крайней мере то, к чему вещи тяготеют. "Злобное вырожденчество (= возрожденство), не способное ни на любовь, ни на святость, смеется и издевается над этими категориями. Но, не смотря ни на что, жизнь вся состоит из стремления к любви и святости"'6. Или просто: Лосеву скучно говорить о меньшем чем Сила, Свет, Благодать. "Софийной сферы" не существует, даже и догматически, но в этом, для всякой оглядки, небытии "образец, норма, модель, цель, маяк для всякого бытия, которое исходя из тьмы небытия хотело бы приобщиться к божественной жизни и зажить этой божественной жизнью"37. Чтобы войти в двери жизни, требуется и многое, и в каком-то смысле не требуется ничего, лишь бы не подавлять, не топтать самодвижную мощь мысли. Выбор приходится делать не трудный между тем и этим, а легкий между бытием и небытием. "Инобытие должно или принять эту Субстанцию-Личность на себя, т.е. подчиниться ей, или - смерть и гибель самого инобытия... Эти энергии таковы, что в своем излиянии они не могут не утверждать...11 >s. Личность таким образом одновременно и всего дальше от любого человека, и она же всего ближе к нему. Собственно мы сами это она, хотя конечно мы большей частью ходим сами не свои. Нам поэтому приходится пред-полагать "абсолютную личность", чтобы не терять контакт с самими собой, насколько мы сами собой бываем. Отсюда трудная, без проведенной подготовительной работы, фраза Лосева: "В религии должно сохраняться простое и естественное самочувствие человеческой нЧО личности . Мы склонны это место или понимать в смысле обыденной доходчивости религии для среднего человека, или уж тогда вообще не понимать.

Речь идет о том же феноменологическом правиле: понять что бы то ни было в каком угодно бытии можно только в меру нашего возвращения к полноте нашего существа. Ближайшее нам -"личность", душа как стремление, т.е. мы сами, оно же и "самое свое", мое "самое само"; только через него является нам Бог, который поэтому должен иметь "форму" человека, если открытость миру можно называть формой. Все остальное будет обломками человека, осколками познания. Именно поэтому "абсолютная диалектика" справедливо требует, даже если богословие до этого еще не додумалось, "чтобы в Боге была и личность и общество, чтобы божество было и личным и социальным... Удивительное и странное бытие, но - ничего не поделаешь; этого требует жизнь"40. Напрасно эстеты от элитарного богословия будут воротить нос от "социологизма Лосева" или еще, может быть, от его "марксизма". Ничто из человеческого содержания не должно быть упущено, чтобы идти к Богу от нашей полноты, а не от нашей частной изоляции. Сейчас Лосев, вслед за Розановым и Флоренским, только продуманнее и на более основательной феноменологической базе, включит в свою онтологию и пол и деторождение. "Далее, жизненное ощущение каждого из нас, несомненно, выдвигает на первый план стихию родства и стихию жизненного процесса. Родное, родство - глубочайшая основа жизни. Что реальнее всего и конкретнее всего для меня? То, что я могу назвать родным... Когда я сквозь марево становления, сквозь неразбериху и сутолоку обыденщины, в туманах и мгле бытия увидел родной лик, увидел личность, родную мне именно как личность, - это и значит, что я встретился с реальнейшим бытием... Родство... есть имманентная стихия самого Божества. Поэтому-то Оно и Отец, потому-то Оно и Сын"41. "Абсолютизация мифологии", русская феноменология Лосева, идет путем возвращения к самому моему, и это та же работа и тот же взлет мысли, что у Хайдеггера и Бахтина тех лет.