Карта сайта

ДВЕРИ ЖИЗНИ*

По нашей общей привычке к схемам, по недостатку внимания и главное потому что А. Ф. Лосеву помешали высказаться до ясности, нам могло казаться, что он так и остался внутри орбиты русского идеализма и принадлежит таким образом платоническому музею. Новые рукописи, настойчивостью и верностью Азы Алибековны Тахо-Годи извлеченные на свет из архивов государственной безопасности, тревожат нашу успокоенность, показывают, что А. Ф. не только заглянул в провал 20 века и был захвачен им, но и успел ответить на вызов времени. Он не укрылся в традиции, в истории культуры и тысячелетнем богословии, а сам сделал попытку дать им новую опору, тем более надежную, что найденную на самом дне. 1. В свете этих новых рукописей, которые мы читаем напечатанными старой машинкой на больших листах бумаги давнего формата 220χ350, становится ясно, что А. Ф. Лосев принадлежит великому взлету европейской мысли 1920 годов, и не номинально через внешнее знакомство с гуссерлианством, а по сути и от себя, своим развитием, ведет ту же феноменологическуюи герменевтическуюработу, что совершалась на Западе в те годы.

Оказывается также, что Лосев гораздо ближе, чем можно было бы подумать по отсутствию прямых связей между двумя мыслителями, к тогдашнему Бахтину, которому тоже не дали договорить свою "философию поступка" и который тоже ушел после сталинского разгрома России в иносказательноеслово. В рукописи, возвратившейся спустя почти 70 лет после своего ареста в архив Лосева с оборванным началом, сразу бросается в глаза слово "факт", стоящее как раз посередине первой (49-й) страницы. Фактом Лосев именует то, чего "непререкаемой диалектическойтриаде", которую составляет "одно-сущее-становление", недостает чтобы осуществиться. Благодаря факту появляется известная лосевская "тетрактида", вводящая в заблуждение якобы добавлением четвертого элемента к старинным трем. Однако факт не элемент триады и ничего к ней не прибавляет, кроме того что дает ей быть. Факт злое и свежее слово эпохи. У Лосева так же как у Гуссерля, Макса Шелера, Хайдеггера и Витгенштейна оно вырывается из комбинации смыслов, выводит мысль из замкнутости, жестко закорачивает ее на свирепой обыденности. С фактом ведущая мысль 20 века заглядывает в сырую реальность ничуть не меньше, но без сравнения зорче и рискованнее чем революционныйматрос. Из факта, поднятого философией 20 века, Лосев осмысливает энергию от Аристотеля до св.Григория Паламы, а не наоборот, поэтому энергия звучит у него с полнотой, включающей между прочим и всю современную актуальность этого слова. Соответственно другие имена факта-энергии, "выражение, образ, символ, имя" подлежат переосмыслению. Ни одно из их значений Лосев не будет искать в словаре, он их слышит и потребует от других слышать в полноте настоящего. Сакральные и божественные черты языка лосевской мысли на фоне современной ему западной философии и рядом с лексикой Бахтина, зависящего в большей мере чем обычно думают от немецкой школы, бросаются в глаза, но они продиктованы не зависанием Лосева в устарелой метафизической традиции, не пристрастием к отвлеченностям, а наоборот трезвым принятием живой реальности России, библейской и верующей страны. То, что на Западе станет политикой и экономикой, у нас будет высказано в терминах правды, веры, подвига и подобных.

Лосевская "диалектика самих вещей" по слову и по сути то же, что возвращение Гуссерля "назад к самим вещам" и, в противоположность марксистскому приложению диалектического остова к любой реальности, означает наоборот слом этого остова. Переосмысленное, понятие диалектики призвано у Лосева впредь только поддерживать внимание к свойству вещей, их своей жизни. "Диалектика не есть метафизика и даже не нуждается в ней, и потому связывать себя какими-нибудь условно-метафизическими теориями и хотя бы даже критикой их нам... совершенно не к лицу'". Имеет смысл спросить, стоит ли удерживать слово после подобного переосмысления. Но что о чертах диалектики Лосева нужно узнавать у него самого, а не из справочников, остается обязательным правилом для всякого читателя его текстов. Можно ли в лосевских факте и энергии видеть уважение к мощи и власти? Безусловного только пугливое сознание заподозрит здесь соблазненность веяниями или идеологиями эпохи. Все эти веяния и идеологии были только слепыми шевелениями в ответ на историческое землетрясение, "изменение десницы Господней", которое у партий и их учителей не было никаких шансов понять. Конечно, Лосев дышит парами из того же исторического разлома, который задел в начале века всех в Европе и в мире, но у него, думавшего о происходящем, надо спрашивать, вчитываясь в него, о смысле того, что тогда случилось, а не у идеологов, создателей газетных схем для массового употребления. Можно и нужно видеть, что лосевская тетрактида вобрала в свое существо факт эпохи, энергия указывает на ее историческую мощь и темп, вокруг "Одного" сосредоточено раздумье мыслителя вокруг монархии и новой революционности, которая освежала ветхую монархию под именами "идеологического единства", "сплоченности рядов", "сжатости в один кулак". Но если судорожные усилия слепых обновителей должны были вскоре кончиться надрывом и отчаянием, то взгляд философа словно заново видел те самые простые вещи, от которых вялые умы бежали к своим фантазмам, и возвращал всему ту новизну, о которой напрасно мечтали "революционеры".