Карта сайта

Всем этим бременеет душа, когда наполняется от божественного ...

Всем этим бременеет душа, когда наполняется от божественного присутствия, ибо в Боге начало ее и конец, - начало потому, что она от него, а конец потому, что в нем ее благо, и вот почему лишь в общении с ним она становится такой, какой была изначально, тогда как обычная жизнь среди чувственных вещей для нее ниспадение, изгнание, потеря крыльев (&κπτο)σις και φυγή και πτερορύησις). Подтверждение, что благо лежит там - прирожденная душе потребность любви, как это изображается на картинах и в мифах, в которых Эрос и Психе связаны супружеским союзом. Это означает вот что: так как душа, будучи отличной от Бога, происходит от него, любовь к нему отставляет для нее естественную необходимость; но только пока душа обитает там, она любит Бога небесной любовью и остается Афродитой небесной, здесь же она становится Афродитой публичной, как бы гетерой. Так выходит, что всякая душа - Афродита, как и подсказывает миф о рождении Афродиты одновременно с Эросом: пока душа следует своей истинной природе, она любит Бога и желает соединиться с ним, как непорочная девушка любит отца непорочной любовью; когда же душа ниспадает в область рождения, то тут, вдали от отца, она, обольщаемая лживыми обещаниями, меняет прежнюю (свою) любовь на смертную и подвергается всяческому бесчестью; оно, однако, становится ей в конце концов ненавистным; тогда она очищается от здешних скверн, возвращается к своему отцу и опять чувствует себя счастливой. Кому неизвестно блаженство этого состояния души, может составить о нем представление по тому упоению, которое дается людям и здесь в тот момент, когда их любовные стремления осуществляются, хотя все, что здесь, - тленно, вредоносно и призрачно, и сами наши привязанности ко всему такому обычно бывают непрочны, скоро меняются, потому что не к этому роду вещей принадлежит то, что мы можем любить поистине, что составляет наше подлинное благо, к чему мы: стремимся, а только то, что поистине достойно нашей любви, с чем легко войти в общение и союз, поскольку оно не имеет никакой телесной оболочки. Кто познал такое общение, только тот знает, что я говорю: что душа, устремленная к Богу и взошедшая к нему, начинает жить вполне, и понятно, что в этом состоянии, чувствуя присутствие в себе источника истинной жизни, не желает ничего больше, а все прочее отметает, от всего окружающего отрешается, чтобы утвердить себя всецело в Боге и стать с ним одно. Поэтому мы должны стремиться к тому, чтобы поскорее удалиться отсюда, освободиться от связывающих (душу) телесных уз, и все силы употреблять на то, чтобы существом своим соединиться с Богом, чтобы в нас не оставалось ничего, что препятствовало бы полному единению с ним. Кто удостаивается такого единения, тот видит Бога, видит в нем самого себя, насколько это возможно (для нашей природы), видит себя просветленным в сиянии духовного света; даже более: видит себя как чистый, тонкий свет. Ему кажется, что он как бы обратился в божество и есть божество, что он весь пламенеет, как огонь; когда же минует это состояние, он вновь отягощается и затухает.

10. Но почему душа не остается такой всегда? - Потому, что она не отрешилась еще (от чувственности), но некогда она будет непрерывно созерцать Бога, когда освободится от гнета тела. Впрочем, созерцает не та часть души, которая угнетаема (телом), а та иная, которая, однако, не способна к такому созерцанию, когда (другой своей частью) занята познавательной деятельностью в форме рассуждений, догадок, доказательств, так что созерцает не разум, а то, что больше и пыша разума, как и то, что составляет предмет созерцания. Тут созерцающий (Бога) увидит (в нем) и себя самого (каков он есть), ибо почувствует, что в общении (с Богом) стал прост (как и он). Хотя (тут) имеются созерцающий и созерцаемое - два, а не одно, - однако, хотя такая речь смела, можно сказать, что созерцатель, собственно, не созерцает, ибо сам становится тем же, что созерцаемое; он не усматривает, не различает никаких "двух", став совсем иным, перестав быть тем, чем был, ничего не сохранив от прежнего себя. Поглощенный (созерцаемым), он становится одно с ним, как центр совпадает в одной точке с другим центром; они составляют одно, поскольку совпадают в очной точке, и в то же время их два, поскольку они центры двух разных кругов; в том же смысле мы и (о душе) говорим, что она иное (чем Бог). Понятно, что трудно передать (на словах) такого рода созерцание, ибо как, в самом деле, созерцатель представит созерцаемого отличным от себя, когда он созерцал не иное, а единое с ним самим?

11. Вот откуда обычное в мистериях запрещение делиться тайнами с непосвященными: поскольку (единое) невыразимо, неописуемо, запрещается толковать о божественном с теми, кто не удостоился еще созерцать его. Так как в момент созерцания исчезает всякое "два", и созерцающий настолько отождествляется с созерцаемым, что, собственно, не созерцает его, а сливается с ним воедино, то, понятно, лишь тот может удержать в себе его образ, кто сохранит в целости воспоминание, каким он сам был во время созерцания (единого).