Карта сайта

Неблагополучие паламитского различения ...

Неблагополучие паламитского различения — это вообще знак надрыва христианского неоплатонизма, признак, что он оказался в кризисе, не мог уже воссоздавать свою правду в традиционной колее. И признак кризиса церковного христианского богословия вообще, официального богословия. Упущения им инициативы, на Западе это произошло. Инициатива на Западе перешла в это время, во время Паламы, к философской поэзии Данте, Петрарки, Боккаччо, к ранней ренессансной мысли, которая была христианской, но уже не церковной, - светское, мирское христианство. Паламизм, исихазм в Византии - это тот же надрыв церковного христианства, но не такой, что оно уступило место светской культуре, а такой, что оно развило в самом себе настолько спорную проблематику, настолько вызывающую, что не могло не задеть культуру, и не могло быть забыто культурой. Палама и паламитские споры поэтому живы сейчас не меньше, чем в 14 веке, и не потому, что мы получили там ориентир, по которому вести себя, вырабатывая, скажем, по тому типу "церковное сознание" или "церковный образ мысли", а потому, что вопрос, который та мысль поставила и нерешаемость которого на себе самой выявила, это и для нас вопрос, и не какой-то такой, который не обязательно разбирать, а как раз из неминуемых вопросов. Вот первая, нелегкая, конечно, но по крайней мере несомненная определенность, которую мы должны признать в отношении паламитского догмата: что, поднимая, может быть, вообще самое существенное для нас, он напоминает о кричащей нерешенности темы энергий. Энергии в Боге не могут быть отличны от сущности. Попытка приблизить к нам энергии путем отдания Богу навсегда того, чем он с нами никогда не поделится, сущности, не удалась. Неделя (т. е. воскресенье) 1-е Великого поста -торжество Православия, а следующая затем 2-я Неделя, 2-е воскресенье - празднование памяти святого Григория Паламы, архиепископа Фессалоникского. Есть все основания так сближать его имя с существом православия; православие никогда не оставляло миру такую автономию, чтобы Богу отводилась роль только первого толчка, после которого всё в мире развертывается по природным законам; всё православие как бы о том, как Бог прямо присутствует в мире; православная Россия в этом смысле библейская страна - понимая в том смысле, что она хочет, чтобы Бог говорил с ней, и хочет слышать Бога. - Но и католичество имеет свое торжество; сегодня особенно уместно говорить об этом. Оно со своей старой философской школой право, снова и снова напоминая о тревожной неувязке паламизма, о кричащей спорности различения сущности и энергий.

Бог абсолютно прост. В Своей непостижимой простоте Он не знает даже различения Отца, Сына, Святого Духа по Дионисию. Когда мы их различаем, неслиянныхи нераздельных, то делаем это потому, что в Божественном Откровении сказано -непостижимым для нас образом - об Отце, Сыне и Святом Духе. О разных энергии и сущности в Откровении не сказано. Зато о них сказано в философии, и сказано другое, чем у Паламы: что в Едином они одно. Но сказано об энергии, действии, действовании, как в Екклесиасте 7, 13: "Посмотри на действование Божие: ибо кто может выпрямить то, что Он сделал кривым?" Но это не действия, отличные от Его сущности: Он весь в них. Паламитские действия, если они посланы вне их оставшейся, "не вышедшей" в них сущностью, лишаются бездонности божественной, его цельности. Что своими действиями Сам Бог выходит к миру - это у Паламы повторение христианской вести. Но что одновременно божественная сущность впервые в истории догматики наглухо закрывается от всякой причастности как таковая - это темное и, можно даже сказать, роковое в паламизме. Против него прав Прохор Кидонис, православный афонский томист, говоривший, что когда апостолы просили, "покажи нам Отца, и довольно с нас" [Иоанн 14, 8] , они не имели в виду - "покажи нам энергии Отца". В замыкании Сущности признак какого-то тупика. Восхождение и обожение есть опрощение; невыносима мысль, что и в высшем восхождении надо будет помнить о недоступности сущности Бога. Достаточно человеку помнить о своей неотменимой смертной природе, которая другой стать не может и на высотах обожения. По своему определению нетварная энергия, "неисходно исходящая", затвердеть в творении не может, иначе Бог в своих энергиях, которые Он Сам, уподобился бы мамонту, вмерзшему в лед, да еще не в одном месте, а во многих. Отложиться в тварных вещах вещеобразно энергия не может, а что из видимого и невидимого нетварно? Даже невидимое Небо сотворено. Поэтому энергии полнят мир, но не привязаны к нему, творят и ускользают. Всё, за что, согретый ими, держится человек, - уже не энергии. Прикрепить, закрепостить энергии Бога за вещами - какой это был бы демонический, человекобожеский умысел! Вещи льнут к энергиям, но честно повинуются своим законам, свежему назначению, которое они получили в Божественном замысле о них.