Карта сайта

И все же основное противоречие это проходит ...

И все же основное противоречие это проходит через всю их систему. Вслед за циниками они придерживаются строжайшего номинализма, т. е. утверждают, что действительное существование имеют лишь единичные вещи и что общее, постигаемое лишь мыслью, не существует. Тут опять у них то же противоречие, что и у Аристотеля. Мыслимое не существует, но только мыслимое истинно. И все же именно мыслимое, т. е. то, что как будто не существует, более всего ценно и нужно стоикам, ибо все их учение построено на том, что одна лишь истина дает прочную непоколебимую уверенность. Передают - и это чрезвычайно характерно для учения стоиков, - что уже Зенон непосредственное восприятие изображал, растопыривая пальцы руки, первый мыслительный акт, признание разума - сжимая пальцы; понятие - сжимая руку в кулак, а науку - тесно сжимая кулаки обеих рук. И разница здесь не только количественная, как может показаться, а, скорее, качественная. Человек, живущий непосредственными впечатлениями, чуждый науке, еще подобен животному: он всецело подвластен природе. Кто постиг настоящую истину, тот живет в мире добра, в мире над - или, если хотите, сверх-природном.

В этом, и только в этом - мы не должны забывать этого, - было дело стоиков. Т. е. их теория отождествлялась всецело с практикой. Они считали, что познание тоже έν τόνω και δυνάμει (Stob. Eel. II. 128; Zeller. III—1. 80), т. е. в напряжении, в росте силы и власти.

Если хотите, тут сказалась свойственная всей философии, но открыто и ясно формулированная только в наши дни Фридрихом Нитше Wille zur Macht, воля к власти. Философия не столько изучает и изучала, сколько созидает и превращает одно в другое. Когда стоиков спрашивали, в чем истина, они отвечали, что истинное представление это такое представление, которое нам изображает действительность такой, как она есть. Но это, конечно, не ответ. Ибо вопрос в том, как узнать, какое представление соответствует, какое не соответствует действительности. И тут чрезвычайно любопытно, как выходят стоики их этого затруднения. Зенон, по словам Цицерона, утверждал: ad haec, quae visa sunt, et quasi accepta sensibus assensionem adjungit animorum; quam esse vult in nobis positam et voluntariam (Cic. Acad. I. 14, 40; Zeller. III—1. 82), т. е. к тому, что нам дано, к тому, что воспринимается чувствами, требуется еще согласие (т. е. признание) душ; и это уже в нас заложено и свободно. Т. е., по учению стоиков, непосредственными впечатлениями истина не добывается, истина зависит от нас так же, как и наши действия; поэтому мудрец отличается от глупца не только своей жизнью и образом действий, но и своими мыслями, убеждениями. Правда, им не удается последовательно провести этот принцип в своей теории познания. Они все-таки принуждены признать, что есть представления, которые навязываются нам с такой силой, что мы их поневоле признаем. И даже этим представлениям они придают особенное значение, видя в необходимости, с которой они нам навязываются, доказательство их истинности. Это противоречие для стоиков было неустранимо. Оно является выражением той двойственности устремлений, которой проникнута вся их система. С одной стороны, им хотелось быть как можно ближе к природе, слиться с природой; с другой стороны, как мы помним, они главной целью своей ставили победу над природой. Природа и разум, за которыми они хотели признать разные права, у них фактически всегда напряженнейшим образом боролись за преобладание. Причем, в последнем счете, победа всегда оказывалась на стороне разума. Так было, мы помним, в этической области, так и в теории познания. Иначе быть не могло в школе, вышедшей из Сократа и желавшей прежде всего продолжать дело Сократа. Мы сейчас увидим, что та же борьба устремлений сказалась и в других, разрабатывавшихся стоиками вопросах. Они особенно много внимания отдавали физике, не той специальной науке физике, которая существует в наше время, а той науке о природе (φύσις) в широком смысле слова, которая существовала в древности. Эта наука имела своими главными темами: учение о последних основаниях, учение о происхождении и устройстве вселенной, о неразумной природе и о человеке. Основными чертами их воззрения на природу могут быть названы - материализм и пантеизм.

После всего сказанного нами об этике стоиков менее всего можно было ожидать встретить у них материалистическое понимание природы. Но тем не менее это так. ävca γάρ μόνα τά σώματα καλουσιν έπαδή δντος τό ποιειν και πάσχειν (Zeller. III—1. 117), т. е. стоики признают существующими только тела, ибо существующее должно производить действие и подвергаться действию. Производить же действие и подвергаться действию может, по их мнению, только то, что имеет телесную природу. Конечно, чтобы не отказываться от своих основных этических задач, стоикам пришлось до чрезвычайности широко применять понятие о телесном. По их учению, душа человека телесна, Бог - телесен. Больше того: они многие свойства предметов признавали телесными. Даже добродетели и пороки они признавали телесными. Сенека говорит: placet nostris, quod bonum est, esse corpus, quia quod bonum est, facit: quidquid facit coipus est... sapientiam bonum esse dicunt: sequitur, ut necesse sit illam coiporalem quoque dicere (Sen. Ep. 117. 2; Zeller. III—1. 119). По-русски: "Наши утверждают (Сенека всегда говорит "наши", когда речь идет о стоиках), что добро - телесно, потому что все доброе - действенно, а все, что действенно, - телесно... мудрость, говорят они, есть добро, следовательно необходимо признать мудрость телесной". И истину они признавали телесной, и все аффекты, представления, суждения.