Карта сайта

Ведь что такое мораль и что такое ...

Ведь что такое мораль и что такое наука? Какие бы мы определения ни придумывали этим двум понятиям, в конце концов и мораль и наука есть не что иное, как система признанных всеми людьми или даже всеми разумными существами положений. Конечно, может случиться, что та или иная нравственная или научная истина еще не получили общего признания. Но это не значит, что она от общего признания отказывается. Наоборот, раз какое-нибудь утверждение считает себя истинным, значит, оно именно притязает на всеобщее признание. Истина есть то, что semper, ubiqui et ab omnibus credendum est - т. е. истину все, везде и всегда должны признавать.

И, конечно, в этом смысле и циники, при всей их экстравагантности, были убеждены, что то, что они считают истиной, есть истина для всех обязательная. Кто с ними - тот мудрец, кто не с ними - тот безумец. Мы видели это на их учении о добродетели. Оно очень вызывающе третирует существующее убеждение о добре и зле и против оставляет им новый строй мыслей, но этот новый строй признается единственно истинным и требует себе общего признания.

Точно так же держатся они и в вопросах теории познания. Начинают они с того, что не признают необходимости в знании. Нужно только думать  о    своем  нравственном усовершенствовании. Всякие науки и искусства, логика, физика, математика, которые непосредственно не нужны для укрепления нравственного духа, ими отвергаются. Они только отвлекают нас от настоящего дела. Передают даже, что Антисфен оспаривал необходимость грамоты. В этом смысле циники шли много дальше, чем наш Толстой, который, как известно, тоже требовал, чтобы науки и искусства всецело служили для нравственного усовершенствования человечества. Но строгой выдержанности у циников мы тут не находим. Они сами много и хорошо писали, хотя из их сочинений до нас дошло очень мало. Видно однако из того, что мы знаем о циниках, что они искали знания, но ограничивали теоретические интересы из страха, что ничем не связанная любознательность человека может заставить его отвлечься от того, что, по их мнению, было τό τιμιώτατον, самым важным и нужным. Поэтому-то уже Антисфен возражал против спекулятивной философии и естествознанием интересовался лишь постольку, поскольку ему нужно было, чтобы выяснить себе, как нужно жить человеку, если он хочет жить сообразно природе. Правда, и в теории познания Антисфен хотел быть и считаться учеником Сократа Но он так истолковывал учителя, что, пожалуй, сам Сократ не узнал бы себя. Аристотель (Metaph. V. 29, 1024b; Zeller. II - 1. 252) пишет про него: "Антисфен пришел к безумному утверждению, что для каждой вещи должно быть особое понятие для высказывания о ней; из чего следует, что невозможно противоречить себе, даже невозможно заблуждаться". Иначе говоря, определение должно заключать в себе повторение определяемого. Нельзя, по мнению Антисфена, говорить: человек - добр. Можно сказать: человек есть человек; добро есть добро. Пользоваться же для определения какого-нибудь понятия другим понятием, как это обыкновенно делается, представлялось Антисфену непозволительной и пустой болтовней. Еще когда дело шло о сложных вещах - скажем, о машине, - он допускал, что можно перечислять для объяснения части, из которых она состоит. О простых же вещах ничего нельзя высказывать, кроме их имени.

Серебро есть серебро. В лучшем случае можно говорить о сходстве. Например, серебро похоже на жесть. Таким образом, Антисфен, исходя из сократовского учения о понятии, пришел, в противоположность своему товарищу по школе, исходившему из того же учения, к крайнему номинализму. Крайний и всегда избегающий компромиссов, он и в этом вопросе шел до конца. Все действительное существует только индивидуально. Чтобы обозначить какой-нибудь предмет, нужно назвать его имя, так что, в конце концов, получалось, что каждому отдельному предмету нужно дать отдельное собственное имя. По этому поводу разгорелась в очень резкой форме и с той и с другой стороны полемика между Антисфеном и Платоном. Платон признавал реально существующим только идеи или общие понятия. Антисфен отвечал ему: άτνθρωπον όρω ανθρωπότητα δέ ούχ όρω ("человека вижу, а идеи человека не вижу") или: ϊππον μέν ορώ ίππότητα δέ ούχ όρώ ("лошадь я вижу, но лошадиности не вижу"). На что Платон язвительно отвечал: "Понятно, ибо глаза, которыми можно видеть лошадь или человека, у тебя есть, а то, чем можно видеть идею лошади, у тебя отсутствует" (Zeller. II - 1. 254). Антисфена это нисколько не смущало, и он продолжал настойчиво утверждать, что роды и виды - только человеческие фантасмагории и существуют лишь в наших мыслях. Как это ни странно, но это факт, необычайно важный и требующий к себе особенно внимательного отношения, почему я еще раз подчеркиваю его: из одной и той же школы Сократа, одновременно, два наиболее замечательных его ученика вынесли совершенно противоположные учения: Платон обосновал реализм, т. е. учение, по которому только общие понятия имеют действительное существование, реальность; Антисфен пришел к выводу, что общие понятия только пустые звуки, что реальны - лишь отдельные, индивидуальные вещи. И оба исходили из учения Сократа, оба стремились противопоставить миру чувственному, в котором живут и умирают люди, свой особенный мир. Из первого и тот и другой стремились уйти, - но, видно, способы избавления от чувственного мира представлялись им различными: Платону казалось, что он найдет защиту от зла в своих идеях - общих понятиях, в науке, в религии; Антисфену представлялось, что только добродетельная жизнь есть жизнь истинная и что тонкие ухищрения развитого ума от добродетели отвлекают. Общих же понятий, на которых основывается научное познание, он, по-видимому, избегал по тем же соображениям, по которым он избегал признанных всеми обычаев и законов.